— Войдите.
Голос Климова был мягким, обволакивающим, совсем не таким, как в телефонной трубке час назад. Там он был сухим, как приказ. Здесь — вязким, словно он говорил сквозь слой ваты. Анна вошла.
В кабинете было тепло. Слишком тепло. После улицы кожа начала покалывать, будто ее медленно размораживали горячим воздухом. Пахло дорогим кофе, старой кожей переплетов и озоном от работающего очистителя воздуха в углу. Но под этим слоем, едва уловимо, тянуло лекарством. Валериана или корвалол. Запах старого человека, который пытается заглушить страх химией. И еще — запах дешевого табака, въевшийся в шторы.
Климов сидел за столом, заваленным папками. Ему было за пятьдесят, и годы лежали на нем тяжелым пальто. Высокий, когда-то статный, сейчас он казался немного ссутулившимся, будто позвоночник не выдерживал веса погон. Форма сидела на нем свободно, воротник рубашки был расстегнут, галстук сдвинут в сторону, словно он душил его. На воротнике желтело пятно — следы обеда или дрожащей руки. Лицо отечное, кожа серая, пористая, с расширенными порами на носу, похожими на кратеры. Под глазами залегли глубокие мешки, цвета старого синяка, будто ему не давали спать неделями.
Он не смотрел на Анну. Водил ручкой по бумаге, делая пометки, хотя бумага была чистой. Рука у него слегка дрожала. Не старческая дрожь, а нервная, контролируемая усилием воли. Кисть ходила ходуном, оставляя на белом листе лишь легкие царапины от шарика. Ноготь на мизинце был обкусан до мяса, вокруг ногтевого ложа кожа покраснела и шелушилась.
— Закрой дверь, Анна, — сказал он, не поднимая глаз. — И пройди к окну.
Анна выполнила команду. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Она подошла к окну. За стеклом был город, залитый оранжевым светом фонарей. Отсюда не было видно ни снега, ни ветра. Только огни, размытые конденсатом на стекле. Она видела свое отражение в темном стекле: силуэт, застывший между теплым кабинетом и холодным городом. За спиной слышала тяжелое дыхание Климова.
— Ты замерзла, — констатировал Климов. Наконец он отложил ручку. Снял очки в тонкой оправе, протер линзы салфеткой из футляра. Движения были медленными, взвешенными, будто каждое требовало расхода энергии. Он моргнул несколько раз, привыкая к тому, что мир стал менее четким. Его глаза были водянистыми, белки покрасневшими, капилляры лопнули, образуя красную паутину. Усталость глубокая, системная, не проходящая после сна. Он выглядел не как начальник, который хочет решить проблему, а как человек, который уже принял решение и теперь должен его озвучить. Как приговоренный, который зачитывает приговор другому. — Кофе?
— Нет, спасибо.
— Зря. Согревает. Лучше любого коньяка.
Он наконец поднял взгляд. Его глаза были стеклянными, отсутствующими. Он не смотрел ей в зрачки, его взгляд скользил где-то вокруг её левого уха, фиксируясь на картине с изображением леса, висящей на стене.
Анна скрестила руки на груди. Защитный жест. Она чувствовала, как ткань пиджака впивается в плечи, ограничивая движения.
— Волков сообщил мне про находку, — сказал Климов. Голос ровный, без эмоций, но Анна заметила, как его кадык дернулся вверх-вниз. Глотание сухого воздуха. Адамове яблоко ходило под тонкой кожей шеи, словно живой зверь под одеялом. — Профиль. С твоими инициалами.
— Я уже объяснила следователю. Это подделка.
— Я знаю, — Климов кивнул. Слишком быстро. Будто ожидал именно этого ответа. Он снова надел очки, но перестал смотреть ей в глаза. — Но знать я могу. А протокол есть протокол. У нас пятое тело за три месяца. Пресса вот-вот почует кровь. Если они узнают, что консультант из центра оставил свою подпись на теле...
— Они не узнают, если вы не скажете.
Климов усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной, обнажив желтые зубы курильщика. Уголки губ опустились вниз, образуя глубокие носогубные складки. Он встал, обошел стол и подошел к сейфу в углу. Движения были тяжелыми, бедро немного прихрамывало. Открыл его, достал папку. Положил на стол перед Анной.
— Садись.
Анна села. Стул был жестким, деревянным, неудобным. Папка лежала между ними, как баррикада. Коричневый картон, потертый по углам, пах пылью и старым клеем.
— Это материалы по предыдущим жертвам, — сказал Климов. Он вернулся в кресло и тяжело опустился на него, кожа скрипнула под его весом. — То, что не вошло в общие сводки. Я хочу, чтобы ты посмотрела. Официально ты отстранена от дела до выяснения обстоятельств. Неофициально... я даю тебе ночь.