– Твоему отцу рассказали о Томасе, – говорю я так, будто верю, что этот Адриан – не плод моего воображения. В ответ его лицо становится чуть удивленным, но Адриан даже не смотрит на меня.
– Значит, теперь ему больше не во что верить.
– Есть, Адриан, – я сверлю его взглядом, заставляя поднять голову и посмотреть мне в глаза. – Он верит, что ты вернешься и останешься жив.
Он ничего не говорит. Морщина делит его лоб на две половины, и у меня пересыхает во рту.
– Ты же вернешься, да?
– Я должен помочь тебе найти Томаса прежде, чем он решит убить кого-то еще.
– А он хочет?
– Томаса надо остановить, Грета. Я не знаю его планов, но уверен, что это не сулит ничего хорошего.
Туманная дымка ползет по воде. Она рождается из большого белого облака, что совсем близко. Я протягиваю руку, и она пропадает из поля зрения.
– Мы почти на месте, – говорит Адриан.
Мы вслепую причаливаем к острову, и туман тут же начинает рассеиваться. Будто вся пустошь – это один живой организм, который ведет нас в единственном направлении.
– Идем, – говорит Адриан и берет меня за руку.
Мы выбираемся из лодки, проходим каменистый берег и поднимаемся к скалам. Здесь такие же пещеры, как и там, откуда я приплыла. Томас сидит на небольшом плоском камне. Его глаза закрыты.
– Я нашла тебя в пустоши в такой же пещере, – говорю я Адриану.
Я подхожу к Томасу и пристально рассматриваю его совершенно умиротворенное лицо. Я кладу руки ему на плечи и легонько трясу, но он – холоден, как ледышка, он не дышит и не отвечает на мои позывы.
– Он не здесь, – говорит Адриан.
– А где же?
– Залезь в его голову и узнай.
Глава 17
Они меня боятся. Я не знаю, каково это, чувствовать когти страха, смыкающиеся на моей шее, каково чувствовать его холодные костлявые пальцы, давящие на горло. Я не знаю, что значит задыхаться от безысходности, вопить от боли и забиваться в угол, закрывая глаза руками, лишь бы не видеть больше ничего. И никогда.
Я не знаю, что значит быть другом. Врагом. Любить. Доверять. Полагаться на кого-то кроме себя.
Мне кажется, они залезли в мою голову, как только я родился, подкрутили какие-то винтики, что отвечали за чувства и эмоции, и я остался таким – восковой фигурой, манекеном, образом красивого талантливого мальчика, за оболочкой которого – лишь тотальная ненависть ко всему сущему. Меня не воспитать. Меня не изменить.
Я смотрю на свой дом. Лунный свет падает на стекла окон верхнего этажа. За ними спят. Они не знают, что в эту самую секунду милый мальчик Томас уходит из их жизни. Они не знают, что милый мальчик Томас ненавидит их всем своим существом за предательство. За то, что он не такой, как они. За то, что всю свою жизнь он был подопытной крысой Миллингтона.
Милый мальчик Томас – машина для убийства.
Я отворачиваюсь и уже собираюсь уйти, но что-то все равно меня держит.
«Уйди из моей головы!» – кричу я мысленно и хватаюсь руками за волосы, но она не уходит.
Грета.
Я уйду от нее, но она навсегда останется во мне. Девочка, которую невозможно вырвать из подсознания.
Я злюсь.
Злюсь неистово, но все равно возвращаюсь. Взбираюсь по лестнице, увитой ползучими растениями, едва ли не поскальзываясь на их стеблях и не срываясь вниз. Я забираюсь в комнату через окно практически бесшумно. Конечно же, она спит. Глупый ребенок с волосами цвета снега и бледновато-синей кожей, она похожа на призрака, сопящего под розовым одеялом.
Я ненавижу ее.
Я не могу перестать смотреть на нее.
Я злюсь.
– Грета! – кричу я шепотом и толкаю ее в бок. – Грета, ну проснись же!
Она открывает глаза и смотрит на меня заспанным взглядом, будто не видит даже, что я существую.
– Томас? Что ты тут делаешь? – ее голос такой слабый... меня это бесит. Меня раздражает эта медлительность, то, что до нее вечно долго доходит то, что я пытаюсь сказать. Но она единственная, до кого доходит вообще.
– Сегодня особенная ночь, она не для сна, – говорю я так спокойно, как вообще возможно, когда внутри у тебя стая драконов дышит огнем. – Прогуляешься со мной?
Мы идем сквозь густые заросли, пробираемся к нашему пустырю. Грета обнимает себя руками, будто мерзнет, хотя ночь очень теплая, светлая. В ней нет ничего жуткого и опасного, но что-то такое таится во мне.
Я опускаюсь на поваленное дерево, потому что из-за какой-то ужасной слабости ноги не слушаются.
Я с трудом подбираю слова, чтобы объяснить этой маленькой глупой девчонке то, что должен сделать.