И сейчас я ничего не боюсь. До тех пор, пока я в тепле и под крышей, пока к моему виску не приставлено дуло пистолета, я могу спокойно и медленно пролистывать книги одну за другой без задней мысли о том, что же будет дальше.
И я не хочу, чтобы Адриан возвращался. Не хочу, чтобы он нарушал мое единение с миром. Его молчаливая поза созерцателя выводит меня из равновесия и заставляет творить сумасбродные вещи, мне хочется кричать, ругаться, драться. Я всего лишь прошу, чтобы он никогда не входил в эту комнату. Чтобы никто никогда не входил.
Но дверь распахивается, а я даже не поворачиваю головы в ее сторону.
У меня в руках замирает «Старик и море», и я провожу пальцами по шершавой обложке. Старые страницы едва ли не рассыпаются в моих руках, но я бережно держу книгу и раскрываю в самом начале. Я читала ее очень давно. Так давно, что от слов «рыба» и «старик» в моей памяти больше ничего не осталось, и мне хочется перечитать ее сейчас, впитывая каждое ее слово.
– Вы поймали Майка? – спрашиваю, не поднимая головы.
– Кого?
– Ясно.
Адриан снова застывает статуей у двери, я вижу это боковым зрением и возвращаюсь к книге.
«Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме. Вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы»[2].
– Мы видели, что вас было двое, но второй успел сбежать. Мы не нашли его.
Я киваю. При мысли о Майке у меня сводит желудок. Чертов предатель.
«Первые сорок дней с ним был мальчик».
Мальчик. Я резко запрокидываю голову, так, что сводит шею.
Фотография!
Судорожно шарю руками по карманам штанов, ерзаю на месте и не понимаю, как могла забыть о такой важной вещи.
– Что-то потеряла? – спрашивает Адриан, и я невольно поворачиваю голову в его сторону. Он стоит, скрестив руки к груди, нахмурив брови и наклонив голову.
– Нет, – отрезаю я и застываю.
Оставила ее в грязных вещах… да, точно.
Понимаю, что должна вернуть фотографию любой ценой.
Понимаю, что ни за что не расскажу о ней Адриану, и закусываю губу, опуская взгляд.
Мне кажется, он смеется надо мной. Когда смотрит вот так вот пристально, когда передразнивает мою мимику, когда трет лоб правой рукой. Когда молчит и ждет, что я выдам ему всю свою подноготную. Глупая, глупая Грета. Странно, что мне так хотелось верить в него в первые секунды знакомства.
«Но день за днем не приносил улова, и родители сказали мальчику, что старик теперь уже явно salao, то есть «самый что ни на есть невезучий», и велели ходить в море на другой лодке, которая действительно привезла три хорошие рыбы в первую же неделю».
– Salao, – говорю я вслух, и Адриан хмурится. – Salao, – повторяю я кивая.
– Что это значит?
– «Самый что ни на есть невезучий». Прямо как я. Вся моя жизнь – это salao, что бы я ни делала.
Мы молчим несколько минут.
– Что вы собирались делать с таблетками? – спрашивает он серьезно, резко вздергивая подбородок и выпрямляясь.
– Я не знаю, – отвечаю, пряча взгляд.
– Ты знаешь.
Он так резко меняет свое настроение, что по моей спине бегут мурашки от страха. Глупая, глупая Грета, но суровый взгляд Адриана намертво пригвождает меня к месту. Я рассматриваю свои ладони, изучаю все неровности, все царапины, маленькие синяки и ожоги. Так мы молчим еще около десяти минут.
Все, что я слышу – это собственное частое дыхание. Дыхание рыбы, выброшенной на берег.
– Ты отказываешься говорить? – строго спрашивает Адриан, и я чувствую, как его взгляд испепеляет мой правый висок, когда я отворачиваюсь.
«Мне нечего сказать», – пытаюсь выдавить я, но вместо этого срывается предательское:
– Да.
И Адриан уходит, хлопая дверью. Кажется, я его расстроила.
Salao. Адриан – такой же неудачник, как и я.
***
Решили морить меня голодом. Ну ничего, мне не впервой оставаться без завтрака и обеда, лишь с ничтожно малой надеждой на ужин.
Читаю Хемингуэя запойно, весь чертов день согнувшись над книгой. Когда начинает колоть между лопаток, силюсь выпрямиться, взвываю и хожу от стены к стене, пока все косточки не встают по местам.