Когда я дома одна, я думаю о нем. Просто потому, что привыкла: он часто бывает здесь. Томас сидит рядом с моей мамой за фортепиано, и они играют вместе, их музыка – разная, но она резонирует. Они хороший дуэт, и, кажется, я начинаю ей завидовать.
Я слышу, как мама говорит папе, что Томас – ее лучший ученик и настоящий гений, а у меня щемит в груди. Мама никогда не говорила, что я гений, что я умею делать что-то прекрасное, необычное, волшебное, хотя всю свою жизнь держу в руках скрипку. С ней у нас никак не клеятся дружеские отношения. А Томас умеет делать все, просто закрывая глаза и опуская руки на клавиши.
Но я знаю: то, что связывает меня и Томаса – не слепая зависть глупой девочки, это большое пульсирующее энергетическое поле, в котором мы на одной волне.
Томас рассказывает мне о звездах.
Томас придумывает идею про рыб, к которым сводится все наше существование.
Томас указывает рукой в сторону океана и говорит, что он выливается за горизонт.
Томас говорит, что мира не существует там, где мы его не видим.
И я верю ему. Верю каждому его слову.
Сидя здесь, в комнате, я вздрагиваю, потому что становится слишком холодно. Оглядываюсь: кто-то стучит в окно. Это Адриан.
– Чего тебе? – спрашиваю я.
– Грета, Томас пропал!
И тогда я тоже пропадаю.
***
Когда я открываю глаза, Адриан смотрит на меня пристально. Я моргаю много-много раз, чтобы рассеять перед глазами образ мальчишки из сна, но не выходит – глаза остаются теми же. Одиннадцать лет – это рыбина, но не настолько большая, чтобы изменить человека до неузнаваемости.
– Томас пропал, – шепчу я едва слышно, но Адриан читает по губам и вздрагивает. Ничего не отвечает. Смотрит на меня, как на приведение.
Между нами вырастает сеть, настоящая паутина. Наши воспоминания связываются, переплетаются, пересекаются, но никак не сходятся в цельную картину. Мы с ним существуем в разных измерениях, в параллельных мирах. Кажется, вот протяни вперед руку, и ты коснешься его руки, но это касание не будет иметь никакого смысла, пока вы не начнете думать об одном и том же, пока ваше сознание не станет одним сознанием, пока ваше прошлое не станет общим прошлым.
Стену безмолвия между нами разрушает Люси, которая вскакивает и замирает, смотрит округлившимися глазами-пуговками то на Адриана, то на меня и хлопает ресницами. Они у нее длинные, как опахало.
– Генри, – поворачивается она в мою сторону. – Что ты увидела там? Что они сделали с Майком?
Я перевожу взгляд на Адриана, и тот наклоняет голову в сторону, тянет подбородок вперед и смотрит на меня так же, как и всегда. Ему тоже интересно.
– Я не слышала, о чем они говорили, но они называли мое имя. Майк был там, с ними. Не как заключенный или жертва. Как гость.
– Гость?
– Он что-то знает. Обо мне, о них. Он – как связующее звено, шпион или предатель.
– Но причем тут ты, Генри? Что ты успела натворить? Ты же и мухи не обидишь!
Я мотаю головой.
– Люси, это не обо мне… это о моем прошлом. Оно запутанное.
– И что с ним?
Отвечаю совершенно честно:
– Я не знаю ничего о себе, Люси. Но знает он.
Указываю в сторону Адриана, и теперь мы обе смотрим на него. Люси щурится и оглядывает Адриана с ног до головы.
– Адриан, я должна уехать, – говорю я.
– Да, – поддерживает он.
– …я должна вернуться домой, Адриан, на остров. И ты поедешь со мной.
– Стоп. Что?!
Мы смотрим друг на друга, и я рефлекторно вытягиваю подбородок вперед и наклоняю голову в бок, чтобы Адриан понял, что у него нет другого выхода. Он знает меня. Знает мою историю.