– Какое чудесное имя! Откуда ты?
– Из Лос-Анджелеса, мэм. Мы с Гретой бездомные, и если у нее есть какая-то интересная история, у меня ее нет, простите.
Каролину не смущают ее слова. Она все еще улыбается и молча подмигивает девочке, пока та уминает печенье одно за другим.
***
– Грета, – голос разрывает молчание между нами, раздаваясь из-за моей спины, и я вздрагиваю. Оборачиваюсь. Адриан стоит около двери и держит в руках черную коробку. – Это тебе.
Я хмурюсь, глядя на него, и не сразу соглашаюсь взять коробку из рук Адриана. Она кажется не слишком тяжелой, и, подходя ближе, я понимаю, что это даже не коробка, а футляр для скрипки.
Я кладу его на кофейный столик, раскрываю и беру в руки мою давнюю знакомую.
– Елизавета, – шепчу я и оборачиваюсь к Каролине.
– Мой муж сделал ее для тебя, он был талантливым мастером по изготовлению скрипок.
– Я дала ей имя в честь бабушки, – шепчу едва слышно, но Люси возмущается:
– Это же просто скрипка, зачем ей имя?
Ее вопрос остается не услышанным. Голос Каролины продолжает говорить со мной:
– Когда тебе исполнилось десять, ты отказалась играть на ней. Ты сердилась на эту скрипку, вы все никак не могли подружиться. Жозефина принесла ее мне и сказала, что заберет, когда придет время. Видимо, оно пришло.
Я убираю скрипку в футляр и закрываю все замочки. Слишком трудно держать ее сейчас. По рукам бьет сильная дрожь.
– А ты, Адриан? – Каролина поворачивается в его сторону.
– Что я?
– Так и не научился музыке?
Адриан усмехается.
– Я играю на инструменте иного рода.
– Каком же?
– Я хирург. Играю на чужих жизнях, как на барабанной установке. Безжалостно громко и без капли таланта.
***
Когда наступает ночь, я опять не могу уснуть. Что-то внутри меня знает, что стоит лишь сомкнуть веки, как возвращается память. Память приобретает форму старых злых сказок, память – существо, не знающее пощады, и я пытаюсь бороться с ней. Все еще продолжаю бороться.
В полночь я выхожу на веранду и долго сижу под луной, держа скрипку на своих коленях. Я качаю, ее, будто ребенка, как совсем выжившая из ума мать. Я – сумасшедшая, Каролина права в этом. Но мир разрушают и создают исключительно безумные. Что мне стоит вступить в их ряды?
Самое страшное – сделать это спустя столько лет. Я беру в руку смычок и разглядываю его в сиянии звезд.
– Елизавета, – шепчу я, и в ночной тишине это имя звучит как заклинание.
Самое сложное – вдохнуть, когда воздух обжигает легкие. Я прислоняю скрипку к оголенной коже и касаюсь смычком струн. Несколько аккордов, и ночное безмолвие разрывает сложная, неправильная мелодия. Это плач моей скрипки. Но я не останавливаюсь. Выжимаю из себя все до последней капли, пока фальшивая мелодия не становится правильной, пока голос скрипки не срывается на что-то более великое и могущественное.
Голос в моей голове вторит музыке. Голос шепчет:
Sometimes you're better off dead
There's a gun in your hand and it's pointing at your head
You think you're mad, too unstable
Kicking in chairs and knocking down tables[1]
[Иногда тебе бы лучше быть мертвым.
У тебя в руке пистолет, ты прижал его к виску,
Считаешь себя безумным, слишком неуравновешенным,
Пиная стулья и сбивая столы]
Тени причудливо шепчутся в темноте, и сегодня я слышу их шепот. Когда я на секунду отрываю смычок от струн, слова срываются с губ сами собой. Я не понимаю, почему выбрала эту песню, эту скрипку, это ночь и эту судьбу, но на секунду мне кажется, что я вовсе никогда ничего не выбирала. Все случалось со мной само, а я безвольно мирилась с этим. На самом деле, я всегда была готова к этому. К смерти родителей. К сумасшествию. К жизни в трущобах. К страху. К существованию без смысла жизни.
Too many shadows, whispering voices
Faces on posters, too many choices
If? When? Why? What?