– Куда?!
Он не отвечает. Улыбается в луче фонарика, обнимает банку и глядит на светлячка, будто сумасшедший
– Я ухожу. Прости, что нам не удастся нормально попрощаться.
– О чем ты вообще говоришь, Том?!
– Грета, ты не вспомнишь об этом разговоре. Прости. Я думал, только если бы ты ушла со мной… если бы…
– Том, объясни мне…
– Я не могу, Грета. Слишком поздно. Оставайся дома и забудь о том, что я вообще когда-то существовал.
Он быстро уходит и даже не оглядывается. Я выбрасываю огрызок в кусты и бегу за Томом.
– Подожди! Стой!
«Ты не вспомнишь об этом, Грета», – отзывается голос в моей голове
– Том, подожди! Что было в яблоке, Том? Что ты сделал со мной?
Но он уходит в ночь, не оставляя ни единой подсказки, где всем нам теперь искать правду.
[1] Здесь Грета играет песню «West and girls» в исполнении группы Placebo
Глава 8
Люси так радуется новому блокноту, который я покупаю ей в первом же попавшемся киоске, что я стыдливо опускаю взгляд и ничего не говорю. Мне тоже хочется вот так вот самозабвенно радоваться самому малому.
Мы гуляем по этой части острова еще очень долго. Уходим в самую глубь, в густые заросли, на иссохшие пустыри. Сидим на пляже под палящим солнцем, щуримся и смеемся так глупо, как это вообще возможно. Купаемся в океане, обливаем друг друга соленой водой и барахтаемся в ней, как в той луже, где застряли наши жизни. Но океан ведь тоже лужа, если изменить точку зрения. В масштабе вселенной Тихий океан – не что иное, как плевок в сторону планеты Земля.
– Вы что, поссорились с Адрианом? – спрашивает Люси, и я невольно вздрагиваю. Пересаживаюсь поудобнее и смахиваю песок, прилипший в мокрым коленям.
– Нет, мы не ссорились.
– Но вы не разговариваете уже вторые сутки.
– Нам не о чем разговаривать.
– Грета, это глупо, – Люси пристально смотрит на меня своими огромными глазенками и не моргает. Я не отвожу взгляда, но хмурюсь, и почему-то все внутри начинает пылать.
– Люди глупые, Люсьена.
Она морщится.
– Странное имя. Как будто не мое.
– Чувствую то же самое, когда ты меня называешь Гретой.
– Тебе «Генри» больше нравилось?
Опускаю взгляд и зарываюсь пальцами в песок. Он такой мелкий, податливый, возвращается назад быстро и легко, будто ветер.
– Нет, совсем не нравилось.
– Тогда я тебя не понимаю.
– Я тоже себя не понимаю, Люси.
Мартышка вздыхает и поворачивает голову в ту сторону, где волны бьются о берег, будто пытаясь выбраться к нам нм сушу.
– Пора идти, наверное, – говорю я, поднимаясь.
– Грета? – оборачиваюсь. – Все же он помог нам очень сильно. И я… мне кажется, это не совсем вежливо и круто кидать его. Мы не такие, как Майк, правда? И Адриан не такой.
Ее слова и правда меня задевают. Я никогда не задумывалась об этом, но порой слова, сказанные двенадцатилетним ребенком, звучат более взросло, чем любые доводы великовозрастных дядь и тёть. Я сдаюсь, опускаю голову и сжимаю руку Люси. Мы возвращаемся домой.
***
Слышу, как они с Адрианом смеются на кухне, и сердце щемит. Мне обидно и больно, как будто меня вдруг взяли и выбросили с общего корабля в маленькую деревянную лодку, а я никак не могу попроситься назад, потому что не хватает смелости. Я сама во всем виновата. Сама выпрыгнула и обвинила всех в этом.
Слышу, как шипит разогретая сковородка, и, изредка выглядывая в коридор, я замечаю Адриана в смешном ярко-розовом фартуке, скачущего у плиты. Слышу громкий голос Люси, замечаю, как она сидит на стуле, подобрав под себя ноги, и бурно жестикулирует, рассказывая какую-то историю.
Но мне, черт возьми, страшно выбираться из своей лодки!
Поэтому я жду, пока Люси уйдет. И когда Адриан остается один, я выхожу на свет.
– Привет, – говорю я и пытаюсь глупо улыбнуться, когда он застывает у противоположной стены со сковородкой в руке.
– Уже темнеет, а ты решила поздороваться? – он наклоняет голову в бок и хмыкает. Смотрит на меня неотрывно, не мигая.