Ничего не говорить, не двигаться, не бояться. Я даю себе эти установки, и нарушаю сразу все три.
– Прости меня, – снова шепчу я и ныряю в его объятия. Я слышу, как колотится его сердце, но мое все равно безумнее. Адриан замирает на секунду, но потом все же смыкает руки на моей спине, и мы стоим так долго. Я не перестаю бояться, нет, но я отвлекаюсь от своего бессмысленного страха на что-то большое и могущественное, что поглощает меня с головой.
А потом мы снова становимся чужими людьми.
Мы еще долго бродим по пляжу. Находим яркие камни, ракушки и рисуем карту сокровищ на песке. Точно так же, как и десять лет назад.
– Томас ко мне тоже приходил в тот день, – говорит Адриан, когда мы сидим на песке у самой воды, – я думал, что мне приснилось. Он сидел на моей кровати, и когда я открыл глаза, начал возмущаться, натянул одеяло на голову и не слышал, что он мне говорил тогда. И Томас не стал повторять, просто ушел. Я думал, это был сон…
– Ты не знаешь, почему он мог это сделать?
Адриан качает головой.
– Нет. Я не верил, что Том мог сбежать сам, просто не верил. Это ведь так глупо. Может быть, он вышел поплавать один и утонул или еще что-нибудь. Версий множество. Но я не верю в то, что он добровольно ушел из дома, Томаса ведь всегда любили.
Я киваю и отворачиваюсь. Знаю, Адриан думает, что мой сон – всего лишь фантазия, но я верю, что Том приходил ко мне в ту ночь, что мы говорили и что он ушел сам по себе. Томас был не просто ребенком. Он был самым умным ребенком из всех, кого я знала за всю свою жизнь.
– Ты замерзла?
Адриан касается моей руки – она и правда холодная, – а я отшатываюсь.
– Пойдем в дом, – говорит он, и я медленно плетусь за ним. Снова и снова напрягаю память, пытаюсь выстроить цепочки событий из детства, но они обрываются.
Я включаю на кухне свет, беру банку диетической колы и сажусь у окна.
– Не идешь спать? – спрашивает Адриан.
– Нет. Еще не готова к бредовым галлюцинациям.
Мы еще долго сидим на кухне молча. Удивительно, что нам по-прежнему нечего рассказать друг другу.
***
Тук-тук-тук.
– Грета!
Слышу шепот и тут же бросаюсь к окну. Яркое солнце ослепляет меня, с улицы в комнату врывается холодный утренний ветер. На часах шесть утра. Я встречаюсь взглядом с Томасом и ужасаюсь:
– Господи, Том, что с тобой?!
– Помоги мне забраться.
Его избили. Я вижу кровь на его лице, покрасневшую левую щеку, ссадины на ладонях и сбитые костяшки пальцев.
– Том, твои руки… – жалобно скулю я, когда он опускается на мою кровать и пытается отдышаться.
– Все в порядке, Грета, я защищал их.
– Но кто это сделал с тобой?
Томас набирает побольше воздуха в легкие и выдает на одном дыхании.
– Соседские пацаны, те, что постарше и всегда ходят толпой.
– Бад и его шестерки?
Том кивает и смотрит в другую сторону, не на меня.
– Жди здесь, – бросаю я и выбегаю в ванную за аптечкой.
– Грета, стой! – но я не останавливаюсь.
Возвращаюсь назад со стопкой бинтов и дезинфицирующим средством. Тянусь к Тому с ватным диском, но он отталкивает мои руки.
– Нет, Грета, не надо. Я сам виноват, но все-таки я успел забрать у них кое-что.
Он вытягивает вперед правую руку, зажатую в кулак, разжимает пальцы, и на его грязной исцарапанной ладони лежат маленькие белые таблетки.
– Том, – я в ужасе открываю рот и не могу ничего сказать. – Ты с ума сошел? Зачем тебе это?
Я уверена в том, что это какой-то наркотик, ведь ребята постарше любят курить всякую дрянь. Даже десятилетняя девочка знает, что на острове есть целые плантации марихуаны.
Томас прячет руку обратно в карман.
– Это не им принадлежит, но я знаю, кому. И я верну их этому человеку. Вот увидишь, однажды мое имя войдет в историю.
Томас улыбается неестественно широко. Его лицо сейчас похоже на кукольное – фарфоровая маска, заляпанная красной краской. Он снова отталкивает мои руки и в считанные секунды оказывается у окна. Том отталкивается от подоконника и теряется за ним.