– Странно, – встревает Люси. – Когда мы разговаривали с ней, миссис Дуэк казалась вполне здоровой.
Я шикаю на мартышку, но она даже не смотрит в мою сторону.
– Да… такое бывает. Иногда ей становится легче, видимо, вам повезло. Что вы будете: чай или лимонад?
– Лимонад, пожалуйста, – отвечаю я прежде, чем Люси успевает открыть рот.
Когда женщина уходит, я смотрю на Адриана. Видимо, получается так выразительно, что он разводит руками:
– Я не знаю, – шепчет он.
– Что мы будем делать?
– Кажется, они здесь все сумасшедшие, – встревает Люси, и мы с Адрианом укоризненно смотрим на нее. Мартышка отмахивается:
– Спрашивайте, что хотели спросить, может, она ответит.
– Дело в другом, Люси, я боюсь, что весь остров узнает, что девочка Грета вернулась с того света. Зачем мне лишнее внимание?
– А о чем ты думала, когда называла свое имя?
Мы с Люси долго спорим шепотом, но когда Хелен возвращается, Адриан толкает меня в плечо, и мы резко замолкаем.
– Вот лимонад и мороженое, угощайтесь.
Хелен садится в кресло напротив нас и смотрит прямо мне в глаза.
– Неужели это и правда ты, Грета?
Я опускаю взгляд и силюсь улыбнуться.
– Мы уже разговаривали с Каролиной позавчера, – говорит Адриан, спасая меня от вопросов. – Мы нашли кое-что, что может помочь нам понять. Вы знали Елизавету Вертинскую?
– Да, – Хелен рассеянно кивает. – Они дружили с Каролиной много лет назад. Если я не ошибаюсь, у Елизаветы диагностировали рак и вскоре она умерла.
– Что вы знали о ней?
– Ровным счетом, ничего. Она часто была в разъездах, поэтому виделись мы редко.
– Елизавета писала стихи, вы знали об этом? Мы нашли запись в местной газете…
– О да, мы с Каролиной организовали эту статью несколько лет назад. Она очень меня просила, и я связалась со своей старой подругой, чтобы все устроить.
– Но почему Каролина внезапно захотела посвятить Елизавете колонку в газете?
– Я не знаю, – Хелен качает головой, – она очень просила.
– А когда мы сможем поговорить с Каролиной? – спрашиваю я.
Хелен бледнеет.
– Я не знаю, она… она не в себе. В последнее время эти приступы все затягиваются, я не могу ничего сказать вам. Мама стала совсем плоха.
– А что-то о моих родителях вы можете сказать?
– Что я могу сказать, Грета? Жозефина была учителем музыки, Джонатан – финансистом. Они погибли в пожаре… я… мы все думали, что ты тоже погибла. Пожарные еще долго искали твое тело в доме, но так и не нашли.
Звенит телефон, и Хелен вздрагивает. Она плетется к старенькому аппарату, едва передвигая ноги, захлопывает дверь, и мы больше не слышим ее голоса.
– Простите, – говорит она, когда снова открывает дверь. – Звонили из больницы, мне нужно идти. Извините, что так…
– Ничего, – отвечаю я, поднимаясь с дивана. – Скажите, а кто написал статью в газету?
Хелен мнется и отвечает не сразу. Но я все равно жду.
– Линдси. Линдси Паркер, она живет в другой части острова, на Садовой улице. Не думаю, что она что-то вспомнит о той статье… а твою семью, Грета, она вовсе не знала.
Я киваю.
– Спасибо вам.
Я возвращаюсь к машине и сажусь на переднее сиденье, рядом с Адрианом, Люси – позади нас. Когда мы выезжаем на дорогу, она вертится на месте волчком, и не может успокоиться.
– Да что не так, мартышка?
– Странная она, эта Хелен, – Люси морщится, как будто откусила что-то кислое. – Она будто бы боится что-то сказать нам, сболтнуть лишнее.
– У нее тяжелая ситуация в жизни, – говорю я. – Она просто расстроена из-за Каролины.
Люси пожимает плечами. Она наконец-то находит себе удобное место, пристраивается у окна и смотрит на безжизненный пустырь обочины.
– Грета…
– Что?
– Еще у меня такое странное ощущение…
– Какое?