Черт возьми, я ведь действительно не помню.
Когда туман из видения рассеивается, я хватаюсь за кирпичную стену здания. Голова все еще кружится. Я упираюсь в стену спиной и перевожу дыхание, сердце колотится, словно сумасшедшее.
– Да, все верно, я совершенно слетела с катушек.
На мне надето тяжелое шерстяное пальто до колена, я могу завернуться в него, как в одеяло. Но у меня нет шапки, и горячие щеки быстро остывают на морозе. Я с трудом привыкаю к свету – глаза слезятся, когда я пробую поднять голову. Перепрыгиваю взглядом с одного лица в толпе на другое. Нигде нет Леи, Кирпича и Карлика. Они оставили меня одну.
Долго брожу по станции. Вскоре поезд трогается, и людей не остается вовсе. Я стою и смотрю на большой циферблат: пять часов вечера. Достаю из кармана бумажку с адресом и плетусь вперед, едва переставляя ноги.
Этот город похож на вымерший. Я все смотрю на бумажку в руках, переворачивая ее: с одной стороны адрес написан на английском, с другой – на русском. За несколько месяцев я научилась бегло писать и читать на этом сложном и каком-то диком для меня языке, но я все еще боюсь на нем говорить.
На запорошенной снегом скамейке лежит газета. Я беру ее и пролистываю, в самом конце вижу карту города. Не всего, конечно, это скорее какой-то рекламный ход, но я нахожу на ней ту улицу, по которой иду сейчас, и ту улицу, до которой мне нужно добраться – она в противоположной части города, и нужный номер дома теряется за границами газетной страницы.
Снег валит большими хлопьями. Они падают на мое пальто и приклеиваются к нему, идя так больше часа, я уже не чувствую рук и ног, внешне же становлюсь похожа на огромного снеговика. Это совсем не тот снег, который я мечтала когда-то увидеть.
Людей много только в самом центре города. Здесь есть и магазины, напоминающие провинциальные американские, и большой супермаркет, и кинотеатр, но я прохожу мимо и со временем снова пропадаю в безлюдной глуши. Здесь лают собаки, но не ездят автомобили. Один пес без привязи останавливается на середине дороги, и мы с ним долго смотрим друг на друга. Кажется, для него я выгляжу еще более жалко, чем бездомная псина, и он проходит мимо, больше не удостаивая меня вниманием. В сердцах я благодарна ему.
Вижу первый дом на нужной мне улице, и там никого нет. Все последующие – тоже не жилые. Я теряюсь, потому что нумерация сбивается, я никак не могу найти нужный мне – шестнадцатый.
Дальше тлен заброшенных многоэтажек прерывается, и начинается квартал частных домов. За полуразрушенным забором старуха в пушистом платке и облезлой дубленке кормит собаку на цепи. Я стучу по дереву, пытаясь привлечь к себе внимание.
Она поднимает голову, щурится и подходит ко мне.
– Потерялась, душенька?
Я киваю.
– Ищешь кого?
Я протягиваю ей листок с адресом на русском. Старуха подносит его к глазам близко-близко и читает вслух.
– Так никто не живет в этом доме, уже лет десять как. На снос его назначили.
Я беру блокнот и пишу карандашом на последней странице:
«Где он находится?»
Старуха опять подносит листок близко к глазам.
– Немая что ли?
Я киваю.
Старушка охает, вздыхает, хватается руками за голову. Потом поднимает на меня взгляд, смотрит пристально.
– Пойдем, провожу тебя, если не веришь.
И я иду за ней.
Нужный дом не отличается от других многоэтажек, и я долго сверяю адрес на почерневшей табличке с адресом на клочке бумаги.
– Видишь? – говорит старуха.
Я вижу. Вижу заколоченные двери и окна без стекол. Вижу трещины, расползающиеся по стенам, и обрушенный потолок на верхних этажах.
Я переворачиваю листок блокнота и вырываю его. Пишу карандашом большими буквами:
«МОНСУН».
Старушка удивленно смотрит на меня, будто не в силах прочитать слово, будто в мгновение забывает все правила родного языка.
«Человек, который жил в этом доме», – пишу я с другой стороны.
Старушка качает головой:
– Не знаю, деточка.
Она уходит, оставляя меня одну. Пытается потянуть за собой, напоить чем-то горячим и живым, но я отказываюсь. Остаюсь на месте, будто примороженная к порогу.