Я верила в этот дом, как иные люди верят в бога. Я чувствовала, что стоит мне попасть в это место, как я сразу пойму, куда мне двигаться дальше, но я ошибаюсь. Глядя на развалины, на ужасное, жуткое, отвратительно холодное заброшенное место, я понимаю, что возможно и не вернусь домой вовсе. Никогда. Я могу умереть этой зимой, замерзнув насмерть, могу прожить еще несколько лет, не говоря никому ни слова. Но оказаться так далеко от дома… я только сейчас понимаю, насколько страшную ошибку совершила, послушав Томаса.
Через окно первого этажа я пробираюсь внутрь. Обшарпанная бетонная лестница ведет наверх, и я поднимаюсь на следующий этаж, все выше и выше, пока путь наверх не оказывается завален.
– Эй! – я кричу в пустоту подъезда, но никто не отзывается. И я обхожу так второй, третий. Каждый этаж. Каждую квартиру, каждую комнату.
У меня болят ноги. Я опускаюсь на кровать с голым промятым матрасом в одной из последних квартир.
Меня трясет от холода, и я вытягиваю руки из рукавов пальто, заворачиваюсь в него, как в одеяло. Это одна из самых тяжелых ночей здесь, в России. Ветер воет в трещинах окон, и я слышу его песню. Грустную, жестокую, дикую. Ветер не знает пощады, не ведает слабости, но поет свою песню жалобно, будто вторя моим дрожащим стонам. Слезы, которые бегут по моим щекам – от холода или от страха, не знаю, – быстро замерзают, и кожа покрывается неприятной соленой корочкой. Трескается намного быстрее, чем просто на холоде.
Волосы в том месте, где я дышу на них, покрываются инеем.
Ветер не знает жалости, верно, Грета? Сквозняк пробирается в закрытые окна и забирает остатки моего тепла с собой. Я одна, совершенно одна в этом мире. Могу ли я теперь умереть в одиночестве?
Могу ли позволить себе такую роскошь?
На улице начинается метель, все вокруг заволакивает белый туман, в котором вихрями пляшут хлопья снега. Снег заметает в оконные рамы, в дверные проемы. Я перебираюсь в какую-то коморку, где нет окон. Здесь под слоем газет лежит тулуп, уже давно проеденный молью, но я заворачиваюсь в то, что от него осталось, и становится чуточку теплее.
Подбираю ноги под себя и замираю. Достаю из-под кофты дневник и снова и снова перечитываю страницы, написанные за последний год.
Я рада, что оставила Люси в Гонолулу. Она никогда не простит мне этот обман, но это было самое правильное решение, принятое мной за долгие годы.
Я помню ту ночь. Помню, как на рассвете вернулась со свежей татуировкой на покрасневшей воспаленной коже, как разбудила Томаса.
«Люси не должна ехать со мной в Россию, – сказала я. – Мы должны оставить ее здесь, ты слышишь меня? – Томас не говорил ни слова, но слушал меня внимательно. – Мне нужно снотворное, пусть проспит вылет. У меня нет другого выбора. Только если…»
Он улыбнулся в темноте, не сложно было догадаться, ведь мы подумали об одном и том же.
«Сделай с ней то же, что сделал тогда со мной, Том. Пусть Люси не вспомнит об этом. Пусть не бежит за мной».
«Я ждал тебя, Грета», – только и сказал Томас, сжав мою руку. И мы все сделали правильно.
Я вжимаюсь в самый угол коморки и начинаю завывать в такт ветру. Мы с ним – не самый лучший дуэт, но и не самый худший. Мы хотя бы можем понять все плачевное положение друг друга.
Не чувствую ног. На секунду на меня налетает паника, и я подскакиваю.
– Надо двигаться, Грета, надо шевелиться! – кричу на себя вслух и выбегаю из квартиры, подпрыгивая и пританцовывая, пытаясь разогнать кровь.
– Томас знает, где я, – говорю я себе.
– Томас не позволит мне умереть, как не позволил погибнуть раньше, – говорю я себе.
– Я прожила здесь почти пять месяцев, смогу прожить еще, – говорю я себе и замолкаю. Выглядываю в оконную раму, перевешиваясь через подоконник, потому что с улицы слышны голоса. Они поют.
Я сбегаю вниз по лестнице и буквально набрасываюсь на Лею, Кирпича и Карлика. При виде меня они обрывают свою песню.
– Кит, где ты была?! – поворачивается ко мне Лея, – мы искали тебя вообще-то!
Я опускаю взгляд и дышу часто-часто, потому что сердце колотится, словно сумасшедшее.
– Я ошиблась, – отвечаю ей по-русски с сильным акцентом, буквально по слогам. Все трое удивленно смотрят на меня, будто я – приведение, оживший мертвец.