– Ты… ты что, умеешь разговаривать? – первым приходит в себя Карлик.
– Я прожила полгода… здесь. Я все понимаю, но не хотела говорить, чтобы не выдавать акцент.
– Ты что, шпионка? – восклицает Карлик, но я яростно мотаю головой ему в ответ.
– Отстань от нее, придурок, – Кирпич пихает его в бок. – Ты правда прикидывалась немой столько времени?
Я пожимаю плечами.
– Мне нужно было найти одного человека.
– Нашла? – спрашивает Лея.
Я мотаю головой и опускаю взгляд.
– Ладно, идемте, – говорит Кирпич и кивает в сторону дома. – Нам нужно согреться.
Карлик растапливает «печку-буржуйку», как они называют эту сумасшедшую конструкцию, и Лея разворачивает пакет с сэндвичами, называя их «бутербродами».
Я внимательно слежу за движениями ее замерзших пальцев, пока мои ноги вновь обретают возможность чувствовать тепло.
– Откуда же ты, Кит? – спрашивает Лея, не поднимая взгляда.
Я раскрываю дневник и пробегаюсь взглядом по первым страницам, вздыхаю и решаюсь рассказать свою историю.
Мой рассказ – глупый, наивный, я много раз прерываюсь, не понимая, какое можно подобрать слово и часто перехожу на английский, сама того не замечая. Лея, Карлик и Кирпич смотрят на меня внимательно, наливают мне новую кружку чая, не крепкого, водянистого, невкусного, обжигающе горячего, но я пью его, чтобы не пропал голос. Я рассказываю им о своем детстве, о Томасе и Адриане, о смерти родителей, о побеге, о жизни в порту и о беспризорниках, о возвращении, о Люси, о скрипке и Елизавете. Обо всем, что сохранилось на страницах дневника и отпечаталось в моей ненадежной памяти.
И трое этих почти безнадежных людей, отбросы общества, слушают меня внимательно, кивают, и когда я заканчиваю, Лея обнимает меня за плечи.
– Теперь ты с нами, Кит. Мы тебя не бросим.
И я закрываю глаза, допивая остатки чая и беря паузу в несколько секунд, чтобы насладиться внутренним теплом.
– Мне нужно найти человека, которого называют Монсун. Без него мне уже не вернуться в Америку.
Лея крепче сжимает мои плечи.
– Мы хотим помочь тебе, Кит. Это же настоящее путешествие!
Я силюсь улыбнуться, но в ту же секунду за спиной вырастает огромная тень.
– Прежнего Монсуна здесь больше нет, – говорит мужчина. – Но, возможно, я смогу вам помочь.
***
Человек без имени одет в большую черную куртку и темно-синюю шапку. Я молча протягиваю ему листок с адресом, руки дрожат. Следом же мои отогревшиеся пальцы ныряют в страницы дневника и выуживают из них одно из писем моей бабушки. Человек без имени хмурится и садится на корточки близко к печке. Отогревает одну руку, пока другой держит письмо и пробегает взглядом по строкам.
– Кто ты? – спрашивает он, поднимая голову. У него маленькие прищуренные глаза, но пронзительный взгляд.
– Грета о’Нил, – тихо отвечаю я, – Елизавета – это моя бабушка.
Мужчина снова опускает голову и смотрит на письмо.
– Ты дочь Жозефины?
– Да.
Мы долго молчим, и я слышу, как громко и часто дышит Лея рядом со мной. Я удивляюсь тому, что вполне свободно рассматриваю мужчину, не отрывая от него взгляда. Он не молодой, но и не слишком старый. Огрубевшие руки крепко держат письмо, но оно дрожит в них. Его взгляд ничего не выдает, ни о чем не говорит, выражение лица – совершенно каменное.
– Почему ты здесь?
– Я хочу узнать правду.
– Жозефине и так все известно.
– Она погибла шесть лет назад.
Мужчина поднимает голову, и мы встречаемся взглядом. На секунду его лицо меняется, приобретая совершенно иное выражение, вытягивается, губы складываются буквой «о», которая читается и в самих глазах.
– Я добиралась до этого места много месяцев. Я… у меня больше нет дома.
Мужчина долго не отвечает. Прожигает взглядом стену позади меня.
– Я не знал, что она умерла.
– Они убили всю мою семью, – голос срывается.