– Кто?
– Вы должны знать.
Человек без имени кивает так, будто бы нуждался в моем подтверждении. У него совершенно отсутствующий вид. Письмо в его руках начинает дрожать.
– Елизавета была моей матерью, – наконец говорит он, и я непроизвольно подаюсь вперед, оказывая ближе к огню. – Она забеременела в семнадцать. Отдала меня на воспитание своей тетке, а сама уехала в Америку. Я не видел ее лет десять, потом она стала регулярно приезжать. Привозила Жозефину с собой. Мы не особо любили друг друга, я… был не слишком эмоциональным ребенком, всегда прямо говорил, что думаю. Лизе это не нравилось.
– Она стала привозить вам наркотики?
– В восьмидесятых. Я чудом сбежал от тюрьмы. Должен отметить, Лиза приносила мне удачу. Наше дело было мощным проектом, пока…
– IDEO, – говорю я за него, – пока не появились они.
Мужчина не смотрит на меня.
– В городе построили фармацевтическую фабрику с иностранной поддержкой. Американцы. Об этом сотрудничестве запрещено было упоминать где-либо, хоть в личных разговорах. Я знал людей, которым это не нравилось и которые пытались бороться. Эти люди погибли или исчезли без вести.
– Вам тоже угрожала опасность?
– Если бы я отказался сотрудничать с ними, то да. Но мне нравилось. Я был богатым человеком.
– Что вы делаете здесь?
– Мы встречались здесь с Лизой, каждый год. Когда она умерла, стали приезжать другие люди, я все равно продолжал приходить на встречи. Каждый год в одно и то же место. Сегодня прислали тебя.
Он наклоняет голову и этот жест на секунду напоминает мне об Адриане, что-то внутри меня переворачивается, сжимается в кулачок ребенка, разжимается вместе со взрывом. Все внутри меня разлетается на сотни невидимых частиц.
Я Грета. Девочка-бомба.
– Они привозили товар, – взгляд мужчины становится отсутствующим, он смотрит сквозь меня, будто я призрак, совершенно прозрачная девочка. Он смотрит сквозь меня – будто я стеклянная ваза, разбилась мгновением раньше. Он собирает осколки меня взглядом и говорит голосом требовательным, монотонным, не оставляющим мне попытки сбежать, уйти или спрятаться.
Я даже не могу отвернуться, смотрю на него неотрывно, отвечаю взглядом осколочным, пытаюсь оставаться собранной, будто вовсе не разбитой.
– Они привозили деньги. Бумаги, врачей, трупы, органы, лекарства, пробирки. Я отвозил товар на фабрику, прятался и бежал. Они возвращались, находили меня, били, пытали, но оставляли в живых. Возвращали в дело против моей воли. Это проклятие на всю жизнь.
– У меня ничего нет, – тихо говорю я.
Каждое слово, что срывается с губ мужчины, нарастает во мне вибрирующей волной, оно кричит, хотя тот, кого я про себя называю Монсун, говорит спокойно. Оно взвывает, как ледяной ветер, хотя у печки, где я сижу, становится жарко. Я прирастаю к месту и становлюсь частью дома, что меня окружает.
– Я знаю, – говорит Монсун. – Я… я знаю, что у тебя есть, просто ты еще не поняла этого.
Сглатываю подкатывающий к горлу комок. Взгляд мужчины, пронизывающий меня на сквозь становится испуганным, параноидальным, паническим, опасливым, он – сумасшедший, но сколько психов я поведала на своем веку! Он не самый страшный, но один из. Он управляет моим телом одним лишь испуганным взглядом.
– У меня ничего нет, – повторяю я снова.
– Есть, Грета.
Имя чужое, не свойственное мне нынешней, не свойственное месту, в котором я нахожусь, и я пячусь, потому что на секунду выбираюсь из оков паралича. Врезаюсь спиной в стену и закрываю глаза. Невозможно разобраться с дыханием: легкие сходят с ума.
– Они привозили… – мужчина тоже задыхается, его голос усиливается волной, становится громче, а потом снова сходит на нет. Накатывает и отступает, накатывает и отступает… – наркотики, людей, трупы, органы, пробирки, кровь, мозг, эмбрионы, беременных женщин, мутировавших животных. Каждый год. Сегодня ты, Грета. Все это не зря… не зря.
Он встает с места и бродит по комнате кругами, что-то бормоча себе под нос.
– Она говорила мне, что с ее смертью все изменится, все станет намного хуже. Но не оставляла надежду, что найдется человек, который сможет разобраться во всем, вклиниться в систему, прогнившую изнутри. Кто сможет вырезать почерневшую мякоть. Ты… – мужчина подходит ко мне и опускается на корточки, оказываясь очень близко. – Ты, Грета. Ты можешь. Посмотри на меня.