– Так все мои домыслы – это… ложь?
Я смотрю на них обоих, Жозефина становится рядом с Адрианом и замирает. Они не качают головами и не кивают, они продолжают неотрывно смотреть на меня. Этот взгляд проникает глубже, чем мог бы проникнуть взгляд из сна, и я просыпаюсь.
Я должна во всем разобраться.
***
Невозможно совладать с холодом. Мне кажется, эта дрожь навсегда останется со мной, даже когда будет жарко. Я замерзла на всю оставшуюся жизнь, ничто уже не отогреет ледяную девочку Грету.
После ночного снегопада невозможно выбраться наружу через дверь – все завалило, как ни толкай. Выглядываю в окно, но под ним сугробы по пояс, поэтому я не решаюсь вообще вылезать – подожду, пока проснутся остальные.
Возвращаюсь назад и обвожу взглядом комнату: Карлик обнимает во сне погасшую печку, Лея жмется к Кирпичу. Во сне их трясет от холода, но никто не просыпается. Все напряжены до предела, но никто не сдается и не возвращается в реальность.
Слишком холодно. Хочется свернуться в клубочек и стать еще меньше, меньше, чем вообще возможно. Я с силой притягиваю колени к груди. Сворачиваюсь на полу. Закрываю лицо воротником, дышу внутрь пальто, но теплее не становится, даже дыхание холодное, замерзающее. Крепко зажмуриваюсь и сильнее обнимаю себя руками. Так лучше.
Перекатываюсь с одного бока на другой, снова и снова, начинает болеть спина. Замираю, упершись коленками в стену.
Мои мысли – волны в океане. Я – рыба. Я плыву, не чувствуя ни пола, ни стен, ни потолка. Ничего не существует, пока я этого не вижу.
И меня тоже на самом деле нет.
***
– Грета.
Его пальцы касаются моей щеки, проводят по волосам, и все внутри меня сжимается. Так больно. Кажется, ребра наезжают друг на друга, я все еще лежу, свернувшись клубочком, и, кажется, кости грудины пережимают дыхательные пути. Не могу пошевелиться.
– Кит. Моя девочка.
Его голос – самое сладкое, что я слышала в своей жизни. Когда я открываю глаза, его лицо, почему-то нечеткое, размытое, нависает надо мной. А я не могу пошевелиться. Адриан берет меня за руку.
– Нужно бороться, Грета.
– Я знаю, – шепотом отвечаю я. На это уходят все силы.
Боль отвратительная, ноющая, она повсюду. Жжет каждый сантиметр кожи, и я больше ничего не чувствую. С каждым вдохом горло разрывается, кажется, уже кровоточит, до того нестерпимо хочется дышать, но не получается. Я переплетаю свои пальцы с пальцами Адриана и держу так крепко, как это вообще возможно.
– Все плацебо, – говорю я в сон, закрывая глаза. – Ничего не существует на самом деле, все пустое. Все придумано мной.
– Ты должна очнуться, Грета, – голос Адриана доносится отовсюду. – Должна понять, что настоящее, а что нет. Борись, прошу тебя.
Мышцы на лице расслабляются, губы непроизвольно растягиваются в улыбке.
Хорошо. Больно и хорошо, больно – в теле, хорошо – в голове, потому что я отдаляюсь от своего тела, больше не подчиняюсь ему. Не чувствую больше руки Адриана. Не чувствую пола и потолка, пространства и времени.
Все пустое. Все плацебо.
И я вместе с ним.
– Борись, моя сильная девочка.
***
Раздается хлопок, и я тут же прихожу в себя. Сердце громко бьется в висках, я слышу только его.
Второй хлопок, и я больше ничего не слышу. Открываю глаза, переворачиваюсь на другой бок. Тут же подскакиваю, вжимаясь спиной в стену позади меня.
Лея и Кирпич лежат у противоположной стены, Карлик – чуть ближе ко мне. Его голова вывернута в мою сторону, лицо и шея – фиолетово-красное пятно.
Закрываю лицо руками и зажмуриваюсь. С губ срывается вой. Страшно так, что давление повышается. Меня прессует и прибивает к плинтусу. Меня колотит и размазывает по стене.
Я все равно сквозь пальцы смотрю на них. На них, мертвых.