– Откуда ты знаешь об Андерсенах?
– Я искал тебя на другом конце света, Грета.
– Томас, – выдыхаю я, но голос дрожит, – ты же прятал его столько лет на острове, где жила вся его семья. Почему не мог спрятать меня?
– В то время, когда я прятал Томаса, ему угрожали люди из IDEO, Грета. Но тебя мне нужно было защитить от самого Тома.
Я подаюсь вперед и замираю, приоткрыв рот. Серый смотрит мне в глаза и кивает.
– Томас предал всех нас, Грета.
Железная дверь распахивается, и я слышу тяжелые шаги человека, медленно идущего по коридору. Он часто и громко дышит, и, появляясь в комнате, хватается рукой за стену и слабо смотрит на меня. Я перевожу взгляд на Серого, но тот тоже неотрывно смотрит на Монсуна, и круг замыкается.
– Мальчишка лишил меня всего, что я имел, – говорит Монсун так, будто каждое слово дается ему очень тяжело. – Так вышло, что сопливый малец оказался умнее всех нас.
Владимир откидывается на стену и закрывает глаза.
Я смотрю на Серого:
– Томас отправил меня сюда. Он говорил, что если я найду Монсуна, то все пойму. Пойму, что стало с моей семьей.
Владимир начинает смеяться.
– Каким же идиотом я был! – восклицает он и подается вперед, оказываясь рядом со мной, но по ту сторону решетки. – Он был здесь пять лет назад. Приехал ни с чем, такой наивный, но сообразительный. Прибыл без товара, но быстро все схватывал. Стал всеобщим любимчиком здесь, на базе. Никто не мог и подумать, что божий одуванчик Том на самом деле машина для разрушения.
– Зачем ему я? Зачем вам всем я?
Монсун отстраняется.
– Миллингтон будет здесь завтра. Я не могу вас выпустить, у меня больше нет права на ошибку. Не натворите глупостей. Как-никак, мы уже все в одной лодке.
– И она тонет, – тихо говорю я, но Монсун слышит меня и усмехается.
– Ты права, девочка. Наша лодка идет ко дну, как хренов Титаник.
Монсун уходит. Я смотрю на Серого, тот прикрывает глаза рукой и больше ничего не говорит. Я опускаюсь на холодный жесткий пол и обнимаю ноги руками, закрываю глаза.
Кажется, меня никогда не перестанут водить за нос.
***
О маяк разбиваются волны, что идут от самого сердца океана. О маяк, что больше не освещает путь, разбиваются рыбы, суда, люди, чьи-то судьбы. Я смотрю на маяк, и внутри меня все замирает, внутри меня останавливается время, ибо оно – тоже в своем роде погасший маяк, о который разбивается все и вся.
Томас тянет меня за рукав. Я слабо подчиняюсь, что-то останавливает меня, что-то сквозь шелест прибрежных волн шепчет мне: «Не иди за ним». Но Томас тянет все сильнее, он хочет что-то мне показать.
Раньше маяк стоял на берегу, но теперь граница берега сдвинулась, и маяк погружен в воду, что достает мне по горло, когда мы добираемся до двери. Томас чудесным образом протискивается внутрь, а мне приходится задержать дыхание под водой, чтобы проследовать за ним.
– Это не опасно? – спрашиваю я, опускаясь на ступеньку винтовой лестницы и дрожа от холода.
– Все в жизни опасно, Грета, и старый маяк – не исключение. Во всяком случае, в нахождении здесь есть несравненный плюс.
– Нас не найдут, – заканчиваю я за Тома. Он удовлетворенно кивает.
По скрипучей лестнице мы поднимаемся на самый верх. Томас будто бы ничего не боится, будто был здесь сотни раз и уверен в том, что на сто первый маяк не обрушится. У меня же такой уверенности нет, но желание быть ровней Тому толкает меня следовать за ним.
Томас изменился за время своего побега. Ему семнадцать. Он рассказывает, что за последний год много работал, и теперь его тело загорелое и подкаченное. Я уверена, что все девчонки падают ниц перед ним, но они его не интересуют. Ничто не интересует Тома кроме его проекта, и на секунду я чувствую удовлетворение в том, что я – часть его работы. Самая главная часть.
Маленькая комнатка уставлена пыльными полками и стеллажами. На них в хаотичном порядке разбросаны книги. В самом углу в несколько слоев лежат одеяла. Под низким потолком подвешена лампа. Я спрашиваю:
– Ты живешь здесь?
– Уже нет. Но жил какое-то время.