Миллинтон – молодой мужчина лет тридцати пяти, не больше, хотя вокруг глаз у него уже проступают морщинки и огромные мешки. Сам по себе он выглядит очень уставшим и каким-то грустным, загнанным в угол, убитым. Мне даже кажется, что я после полугода в нечеловеческих условиях не выгляжу такой жертвой, как он, но при всем при этом в осанке Миллингтона – власть. На его худощавом теле идеально сидит дорогой костюм. Его волосы уложены в модной стрижке, а лоб сморщился под тяжестью мыслей. Миллингтон переводит взгляд то на меня, то на Серого, и глаза у него зеленые и глубокие, им почему-то хочется верить.
Но я больше не позволяю себе верить кому-либо.
– Вы не враги мне и не пленные. Все, что мне сейчас нужно от вас – это конструктивный разговор, результаты которого удовлетворят и меня, и вас. Монсун неверно истолковал мою просьбу об этой встрече, поэтому я должен принести свои извинения.
Я поворачиваю голову и смотрю на Владимира, застывшего в дверях. Он хмурится и опускает взгляд – все теперь смотрят на него. Странно, но сейчас он похож на собаку бойцовской породы. Такой огромный, неповоротливый, вспыльчивый и слушается только своего хозяина.
– Мисс, – говорит Миллингтон, поворачиваясь ко мне. – Я могу называть вас Грета? – я киваю. – Хорошо, вы можете называть меня Чарльз, если угодно. Я приношу вам отельные извинения за то, что случилось с вашими друзьями. Я знаю, что мои слова ничего не изменят, но мне правда очень жаль.
Я неуверенно киваю, стараясь избежать встречи с ним взглядом. Теперь он слишком настойчиво смотрит на меня.
– Я… – в горле пересыхает, но слова яро вырываются наружу. Они больше не хотят оставаться запертыми внутри, – я не понимаю, почему все ваши люди ведут себя так, будто я разрушила их жизнь. Бьют меня, запирают, обвиняют. Вы самый главный человек здесь. Вас слушаются все, даже этот псих, – я бросаю короткий взгляд в сторону Владимира. – Вы хотите поговорить о чем-то, но прежде пообещайте, что не будете мне врать. Вы можете угрожать мне. Можете убить меня. Мне не страшно, мне уже совсем не страшно, но скажите мне, наконец, правду!
Миллингтон застывает, глядя на меня. Его лицо вытягивается от удивления, он поражен моими словами. Внутри меня извергается вулкан. Кожа горит, а сердце громко стучит в висках.
– Я не собираюсь обманывать тебя, Грета.
– Ответьте на вопрос.
Миллинтон хлопает ресницами и наклоняет голову. Я смотрю ему в глаза.
– Вы убили моих родителей?
Его голова едва заметно дергается, но он не отводит взгляда.
– Нет, Грета. Ни я, ни мои люди не причастны к гибели твоих родителей.
– Тогда кто?
Миллингтон вздыхает.
– Это мы и должны узнать.
Мы молчим какое-то время. Миллингтон поднимается со своего места, что-то говорит Владимиру и тот уходит. Все солдаты так же скрываются за дверью, которую Чарльз закрывает, и мы остаемся втроем в комнате.
– Ты умная девушка, Грета, – говорит он, возвращаясь на свое место. – Такая умная, смелая и талантливая, особенно для своих лет. Вы с ним очень похожи. Даже больше, чем мне показалось сначала.
– О ком вы? – спрашиваю я прежде, чем окончательно понимаю смысл его слов.
– О том, по чьей воле ты находишься здесь.
– Томас Андерсен, – говорит за меня Серый. – Мальчишка, что обманул всех нас.
– Но как? – я перевожу взгляд с одного из мужчин на другого. – Что такого особенного в Томе, что вы говорите о нем, как о гениальном изворотливом предателе? Что он сделал?
– Он украл мой бизнес, мою идею, мои деньги, моих людей, – говорит Чарльз.
– Он украл мой дом, – говорит Серый.
«Он украл мою память», – отвечаю я сама себе.
– Томас не совсем обычный человек, Грета, – продолжает Миллингтон. – Он своего рода… вундеркинд. У него уникальное строение мозга. Мы изучали его с малых лет, наблюдали за ним, пытались направить его таланты в нужное русло. Томас был моим учеником, не побоюсь этого слова – лучшим. Когда-то я действительно верил в него и доверял ему. Он быстро схватывал все, что поступало в область его видения – он лучше меня разбирался в том, как производятся лекарства на фабрике, увлекался фармакологией. Он увлекался также и математическими расчетами и был хорошим бизнесменом. Биология, химия, физика – наука, одним словом, – все это было для него проще простого. Он был мальчиком-гением.