– Как? Как, Дарволия? Что я могу против крови? Это наказание мне, наказание…
– Все в твоей власти, госпожа. Это слишком опасно – недаром Турзо в замке остался. Он как паук – вьет паутину, караулит тебя. Одно неверное движение, и нет больше графини Батори-Надашди…
– Оставь, Дарволия… я не могу… лучше скажи мне: что там, за порогом смерти? Мне страшно, Дарволия. Ведь сорок четыре уже минуло. Кто знает, сколько жить осталось? Думала, уйду за Ференцем, и хорошо… Нет, жутко…
– Ты будешь жить долго, госпожа. Но только если прекратишь это…
– Нет! – Эржебета говорила быстро, словно бредила. – Послушай, послушай, Дарволия! А как мне жить, когда я постарею? Ведь это невозможно. Я не хочу жить старой, и не хочу умирать молодой… – графиня закинула голову и звонко расхохоталась. – Это смешно, правда?
Колдунья подошла к Эржебете, обняла ее, принялась гладить по черным волосам, в которых не было ни единой нити седины:
– Успокойся, успокойся, моя добрая госпожа. Ты будешь жить долго-долго, юная и прекрасная. Только прекрати это. И выпей крови. Тебе снова надо лечиться…
– Опять дьявол стал ходить к хозяйке, – говорила Агнешка.
– А может, это сам граф? – Пирошка таращила глаза. – Вылезает из склепа, да идет к женушке.
Черного человека хоть по разу видали уже почти все слуги. Только никто не решался подойти к нему. Поговаривали, что это любовник Кровавой графини – Сатана.
Одна за другой в Чахтице пропадали девушки. Теперь распоясавшаяся убийца даже не ждала полнолуния.
И по-прежнему в замке жил Турзо – то ли гость, то ли наблюдатель, то ли молчаливый страж.
– Где сейчас те бедняжки? – вздыхала Пирошка, услышав весть об исчезновении очередной служанки.
– Известно, где, – фыркала Агнешка. – В сугробах да ямах. А кровь их на графинину молодость ушла.
Неугомонные бабы недавно опять подобрались к заветному подвальному окошку и увидели, что Эржебета вновь принимает кровавые ванны.
И точно: вскоре девушек нашли, сразу шестерых. Кто-то скинул несчастных с отвесной замковой стены – там, где начинался обрыв. Тела не долетели до дна, лежали у края. С великим трудом гайдуки достали трупы.
– В лесу похоронить, без отпевания, – едва взглянув, бросила графиня. – Нанять новых девок.
Но все меньше находилось желающих служить в Чахтице. Теперь крестьяне запирали дочерей, когда в деревне появлялись прихвостни Эржебеты. Служанок в замке не хватало, нанимателям приходилось ездить все дальше и дальше – в места, до которых не дошли слухи о Чахтицкой госпоже…
Эржебета же так и не оправилась до конца после смерти мужа. Все время была раздражена, напряжена. В каждом движении, в каждом взгляде сквозили тревога и даже страх. Но красота ее цвела по-прежнему.
– Уезжайте, – она то умоляла дочерей, то грозила им проклятием, то кричала как безумная. – Уезжайте!
– Мы не можем, мама, – объясняла терпеливая Анна. – Мы должны дождаться, пока тебе станет лучше. Пожалуйста, не кричи…
Вопли Эржебеты, ее угрозы слыхала вся челядь.
– То ли не хочет убивать при дочерях, то ли боится кого из них убить, – говорила Агнешка. – Совсем одурела графиня наша…
Эти слова оказались пророческими: одним холодным январским утром исчезла Урсула.
– Знать, графиня наша собственную дочь убила, – шептала заезжим торговцам Агнешка. – Пропала девка-то…
Эржебета словно закаменела. Не говорила ни слова, ходила, стиснув зубы. Но приказала разыскивать дочь. Круглые сутки гайдуки и цыгане обшаривали окрестности. Фицко со своими псами бродил вокруг замка и по нему. Горбун и нашел Урсулу. Тело девушки оставили в самом замке. Туго скрученное веревкой, окоченевшее, оно стояло в нише, где недавно Эржебета пряталась от Черного человека.
Фицко снял веревки, принес Урсулу в комнату графини, положил на кровать, молча вышел. Горло девушки было перегрызено, как будто на нее напал волк, а тело изуродовано бесчисленными укусами.
Словно вымер замок. Слуги не осмеливались громко говорить, все попрятались по комнатам и углам. Никто не решался потревожить графиню, сидевшую над своею мертвой дочерью.
Горе не старило Эржебету – она была все так же молода и красива. Ни слезинки не пролилось из черных глаз, ни стона не вырвалось из груди. Может, и не было его, горя?..
Наступила ночь. Дорка внесла свечи и тут же вышла. Графиня продолжала смотреть на Урсулу. Как вдруг что-то словно надорвалось в душе.
– Девочка моя, доченька, прости…
Обняла покойницу, баюкала, пела колыбельные. Гладила русые, слипшиеся от крови волосы.