- О, Лукас Коста сопливый щенок, а не преподаватель, если бы ты только знала сколько гнусностей он совершил, чтобы стать профессором, - от Кимико волнами исходила ярость, похожая на личную обиду.
- Но я не знаю, - напомнила Андромеда, которая была в их мире не больше нескольких часов.
- Кто-нибудь обязательно сообщит.
“В ней явно скрыт дар рассказчика,” - иронично подметила Андромеда.
Они остановилась перед массивной дверью, выполненной в древнегреческом стиле с белоснежными колонными. Две статуи женщин с высоты своего роста взирали на пришедших, соединившись руками. Одновременно неотличимые и непохожие друг на друга, на каждой из них горели символы, непонятные Андромеде, но наделённые сильным током эфира. Афина и Миневра – одна женщина две различные ипостаси, созданные людьми, которые не ведали об истинном таланте придуманной Богини.
- Статуи заполняются эфиром ректора, сейчас это сильные линии менталов. Тот, кто переступит порог кабинета не сможет соврать, возможно, ректор Орнелла Атилл использует даже принуждение, но это лишь догадки.
Андромеда зацепилась за фамилию ректора, вспомнив ледяное лицо денди у ворот.
- Она родственница Эреба?
- Ты уже имела счастье познакомиться с ним? – сарказм медовой сладостью отозвался в голосе Кимико, смягчив его. – Дружелюбие их семейная черта. Она его мать.
Андромеда с трудом проглотила вязкую слюну, со страхом посмотрев на закрытую дверь кабинета ректора. Ей не хотелось вновь ощутить на себе остроту холодного презрения.
Двери отворились сами, грозные лики статуй скрылись в коридоре. Андромеда в поисках поддержки обратилась к Кимико, но девушка уже исчезла. Поняв, что приглашение ждать бесполезно, Андромеда вошла в кабинет ректора.
Тусклая комната не скрыла от её цепкого взгляда огромные стеллажи книг. Древние, сшитые из кожи, инкрустируемые драгоценностями, они занимали все стены и доходили до потолка, где свисала люстра, наполненная хрустальными каплями. Прямо по центру расположился стол по бокам от которого, стояли пантеры, словно живые, они склонялись к чаше, сделанной из каменного настила пола. Приглядевшись, Андромеда заметила живое бурление алых всполохов эфира. Подобно костру, чаша излучала тепло и силу.
- В нашем обществе принято здороваться, - раздался властный женский голос из глубины кабинета.
Только сейчас Андромеда обратила внимание на ректора, которая сидела на бархатном кресле во главе стола. Она совсем не походила на сына, в ней не было ни ледяной яркости, ни выточенных черт лица, её внешность скорее невзрачная, чем аристократичная. Сухая кожа дрябло висела на шее, лицо казалось опухшим, а маленькие глаза терялись за большим носом. Ничего общего со скульптурной красотой Эреба, и это Андромеду успокоило. Идеальные люди чаще других страдали высокомерием, будучи уверенны в своей неотразимости. Быть может Ректор Атилл встретит её более радушно.
- Здравствуйте и извините, профессор, такая библиотека завлечет любого, - она улыбнулась и приблизилась к столу, опасливо обойдя пантер.
Орелла скривилась, будто почувствовала дурной запах, исходивший от студентки.
- Может вы еще и представитесь, я не обязана знать каждого поступающего.
Надежда на то, что мать окажется меньшей стервой с треском рухнула. Ректор ведь прекрасно знала поступающих первооткрывшихся не только по именам, в конце концов их ведь в этом году всего трое. Это был элемент унижения, направленный на показательную порку без зрителей, чтобы Андромеда с порога усвоила какое место ей, отвели в их устоявшейся иерархии.
- Андромеда Устинова, меня пригласила Кассиопея Ришар, - она понадеялась, что имя бывшей профессор, сможет избавить её от пренебрежения ректора.
- Вечно Кассиопея тащит в наш дом побитых. У других преподавателей такие как ты не выживают, - не смущаясь поделилась Орелла. – Должен существовать естественный отбор, но из-за вас он был нарушен. Мне даже жалко, в конце концов, после первого семестра вас придется отчислить, а потом эфир, не найдя выхода убьет вас изнутри. Разве Кассиопея поступила милосердно, не дав вам умереть самой, как того требовала природа? Остальные кандидаты справились с ранами самостоятельно, и даже они обладают едва ли достаточным уровнем эфира.
Ректор говорила сама с собой, не обращая внимание на постепенно теряющие краски лицо Андромеды. Она не наслаждалась ужасом студентки, но и жалости в ней не было, скорее хроническая усталость от бездарностей, которые ежегодно оскверняли академию.
“ Я хуже бездарности”, - осознала Андромеда, горькая полынь бежала по её венам, наполняя ткани разочарованием. Она больше не ощущала в себе наполненность от эфир.