Я улыбнулась, стараясь скрыть свой мандраж, но вышло неважно.
– Практически… – пробормотала чуть слышно: голос от нервов сел. – Дориан, вы на сто процентов уверены в своих людях? Я должна знать, что они нас не сдадут…
Госпожа Мариам подошла ближе. Окинула внимательным взглядом мои руки, скрещенные на груди, опущенный подбородок и негромко сказала:
– Кара, я ведь рассказывала вам про хрустальную бумагу? Те, кто после вашего выступления решат присоединиться к нашему Делу, впишут кровью свои имена в общий список. Она предупредит нас об измене. А если кто-то захочет пойти на попятную, то сможет принять пилюлю забвения. Но не думаю, что это потребуется: мои люди проверенные. Они должны согласиться.
– Да, но…– замялась я, подбирая вежливые формулировки. – А что, если кто-то из слушателей пускай не сейчас, а, к примеру, через неделю, месяц, а может, и два, переметнётся на сторону Штольцберга и предаст нас?
– Тогда мы об этом сразу узнаем и вывезем вас и ваших друзей из Либрума, – невозмутимо парировала она. – Я ведь уже вам показывала, моя дорогая, как меняется состав крови в случае лжи. Каждый подлый, жестокий поступок трансформирует нас. Не всегда снаружи, но обязательно изнутри. Сыворотка истины усилит этот процесс, а моя модификация хрустальной бумаги позволит сохранить надписи кровью, так сказать, в естественном виде.
– Всё это очень похоже на магию, – задумчиво произнёс Даниэль.
– Конечно! – согласилась с ним Дориан. – Ведь, как говорил ещё Артур Кларк, любая высоко развитая технология практически от неё неотличима! Ну что, мои дорогие, я сумела развеять ваши сомнения?
Мы с Даниэлем переглянулись, и я несмело кивнула.
– Ну вот и отлично! Тогда, Кара, можете выходить через минуту. Даниэль, идите за мной.
Госпожа Мариам, шелестя длинной юбкой, выскользнула в коридор, но дверь прикрывать не стала.
– Я буду рядом, – коротко шепнул Даниэль и ободряюще сжал мою руку. – Если понадобится помощь – дай знать.
– Обязательно, – уже бодрее сказала я. – Только ты не вздумай снимать маску или называть настоящее имя! Лучше вообще ни с кем не говори, пока мы не поймём, как обстоят дела!
– И ты не зевай, – усмехнулся друг, и его пальцы отпустили мои. – Удачи!
Дориан с Даниэлем ушли. Звук удалявшихся шагов постепенно становился всё тише. Я сделала глубокий вдох, распрямила спину, вскинула подбородок повыше и направилась тоже к выходу. Что ж, время пришло.
Было странно стоять в просторной тускло освещённой комнате перед всеми собравшимися там людьми. Кроме Даниэля, Дориан, Бокаса, Морта и нескольких их подчинённых с оружием, там собралось примерно с десяток писателей. Они сидели на невысоких стульях, облачённые в тёмную простую одежду, чёрные плащи с большими капюшонами и в маски, хранившие тайну их пола, достатка и рода занятий.
Идеальные зрители.
Молчаливые, неподвижные, сливавшиеся со стенами, словно безжизненные манекены. И обезличенные.
– Здравствуйте, меня зовут Кара Грант… – начала с рядового приветствия и дальше перешла к описанию своей истории.
Я боялась, что эмоции снова возьмут верх над разумом и я не смогу спокойно рассказать слушателям про то, что творится с писателями на рудниках, но… мой голос звучал на удивление ровно, а слова слетали с губ с той же лёгкостью, с какой эфириус вытекал из приоткрытого рта Томми.
– Мой друг умер в тот день, его тело зарыли в безымянной могиле. А меня отпустили спустя двое суток. Но когда я вернулась обратно в Пантеон, его недописанный портрет уже украшал стены храма творцов.
Мой голос умолк, а расфокусированный взгляд, смотрящий в прошлое, снова сделался ясным и обратился к зрителям.
Они были бледны и напряжены. И даже тусклое освещение комнаты не могло скрыть их испуга. Ещё бы. Близость неминуемой смерти каждого из них буквально витала в воздухе.
– Но подождите… – выпалила взволнованно какая-то женщина. – Кара, вы уверены, что правильно поняли то, что увидели? – Кое-кто из присутствующих согласно закивал.
Я готовилась к этому вопросу: отрицание – известный защитный механизм… Но всё-таки напряглась: к такому нельзя было подготовиться.
– Верить мне или нет – это ваш выбор. Но я убеждена в каждом произнесённом мной слове в той же мере, как и в варварском отношении к писателям на рудниках, – ответила я и стала спиной к зрителям.
Медленно расстегнула пуговицы чёрной шёлковой блузки, скинула её, демонстрируя уродливые шрамы от ударов плетью, которыми была исполосована моя кожа. Послышались удивлённые всхлипы, нервные вздохи, какие-то шорохи, шепотки, но я ещё с минуту продолжала неподвижно стоять. Потом надела рубашку, застегнулась и повернулась обратно к слушателям.