– Это называется «классический репертуар», – с усмешкой заметила Варя, – это Моцарт и Чайковский.
Мужской кордебалет был обнажен только до пояса. Мальчики отплясывали вокруг толстой звезды в штанах и галстуках-бабочках на голых, еще по-детски тонких шейках.
Ужин состоял из двух порций запеченной семги с зеленым салатом, минеральной воды и фруктов. Дмитрий Владимирович спиртного на дух не переносил и мяса не ел. Варя старалась перенимать его здоровые привычки. Единственное, от чего не могла отказаться, это от курения.
Взгляд его надолго застыл в одной точке. Казалось, он ничего не видит и не слышит, не чувствует изумительного вкуса запеченной семги.
– Все-таки у тебя потрясающие глаза, – услышала Варя его чуть охрипший, усталый голос и поняла, что все это время он смотрел не куда-нибудь, а на нее. – Угораздило же тебя родиться с такими глазами!
– Спасибо, – она благодарно улыбнулась. Он редко баловал ее комплементами, иногда ей даже казалось, что он привык к ее красоте, перестал замечать.
– При таком освещении, – продолжал он задумчиво, – получается редкий сапфировый оттенок. Ты знаешь, сколько оттенков бывает у сапфиров? Больше ста. Но самый красивый синий цвет все-таки у алмаза. Есть уникальный сапфирово-синий бриллиант «Хоуп», один из самых загадочных камней в мире. Великолепный, редчайший бриллиант глубокого сапфирово-синего цвета, замечательной чистоты и совершеннейшей огранки. У него идеальные пропорции. В нем сочетается цвет сапфира с игрой и блеском алмаза. Вот такого цвета сейчас твои глаза.
– Разве алмазы бывают синими?
– Алмазы, Варюша, могут быть розовые, желтые, зеленоватые. Но это не цвет, а всего лишь оттенок, который только снижает ценность камня. Синими обычно называют слабоокрашенные алмазы, они имеют серо-голубой отлив, как небо, затянутое рыхлыми легкими облаками, и кажутся скорее мутными, чем синими. Настоящий, глубокий сапфировый цвет у алмаза – это чудо, загадка.
– Ты его когда-нибудь видел?
– Да. Он находится в Смитсоновском институте в Вашингтоне.
– То есть он никому не принадлежит?
– Многие коллекционеры готовы были отдать целые состояния за этот камень. Но он больше не продается, ни за какие деньги. Он не должен никому принадлежать.
– Почему?
– «Хоуп» приносит беду владельцам. В середине шестнадцатого века он был привезен из Индии в Европу вместе с чумой. Чума, конечно, пряталась не в камне, ею были заражены крысы в корабельном трюме, однако камень плыл в Европу на том же корабле.
– Ну, это ерунда, – улыбнулась Варя, – виноваты крысы. Или вообще никто.
– Королева Мария-Антуанетта дала его поносить своей подруге, принцессе Ламбалле, – продолжал Мальцев, и Варе показалось, что рассказывает он не ей, а самому себе, – вскоре принцесса была жестоко убита, а потом обезглавили и саму Антуанетту. Во время Французской революции алмаз был похищен, прошел через множество рук авантюристов, мятежников, дипломатов, пока в 1830 году не вынырнул, но в сильно уменьшенном виде. Таким и приобрел его английский банкир Хоуп, после чего сын банкира был отравлен, а внук потерял все свое состояние. В 1901 году русский князь Корытовский пре поднес «Хоуп» парижской танцовщице мадемуазель Ледю и вскоре застрелил ее в приступе ревности. Сам князь буквально через несколько дней был убит террористами. Следующий владелец, султан Аб-дул-Хамид, подарил синий алмаз своей любовнице. Ее зверски растерзали во время дворцового переворота, а сам султан лишился власти и был изгнан. Потом алмаз достался какому-то испанцу, и тот утонул в открытом море. Следующими владельцами стала чета богатых американцев, и стоило камню попасть к ним, тут же погиб их единственный ребенок. Несчастный отец лишился рассудка.
– Ты в это веришь?
– Это известные исторические факты, – улыбнулся Дмитрий Владимирович.
– Нет, ты веришь, что во всем виноват камень?
– Конечно.
– Почему ты сказал, что мои глаза такого же цвета, как этот ужасный «Хоуп»?
– Ты боишься, цвет твоих глаз принесет несчастье?
– Ну, а если боюсь? – спросила она вполне серьезно.
– За кого же больше? За себя или за меня? – Лицо его оставалось серьезным, он смотрел на Варю слишком пристально и многозначительно, что было ему совершенно не свойственно.
– Я боюсь за нас обоих, – выпалила она и отвернулась.
– И что из этого следует?
Она ждала, что он наконец рассмеется или хотя бы улыбнется, но он оставался серьезным.
– Может, мне стоит носить цветные контактные линзы?
– Ни в коем случае! – послышался рядом мелодичный женский голос. – У вас изумительный цвет глаз, редчайший сапфирово-синий цвет. Я давно обратила внимание на ваши глаза, Варенька.
К их столику подошла блондинка в черном пиджаке, жена известного политика. Мальцев встал и поцеловал даме руку.
– Через неделю мы с Марком празднуем серебряную свадьбу, – сообщила дама, усаживаясь за их столик, – будем рады вас видеть. Сначала банкет в «Праге», потом небольшой фуршет дома, для своих.
– Спасибо, Ниночка, мы непременно приедем, – кивнул Мальцев и еще раз поцеловал даме руку.
Варя благодарно улыбнулась, но улыбка тут же застыла. Она заметила, как смотрит Мальцев на руку дамы, на перстень с огромным сверкающим бриллиантом. Ее всегда продирал озноб, когда у него становились такие глаза: холодные, внимательные и совершенно сумасшедшие.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
– Госпожа Беляева, как, по вашему мнению, повлиял кризис на рождаемость в России? – пожилая американка в широком фольклорном платье, с девичьей рыжей челочкой, прикрывающей жесткие морщины на лбу, сверлила Елизавету Павловну блестящими темно-карими глазами.
Лиза смотрела, не отрываясь, в стеклянную витрину сувенирного магазина. Ее кофе давно остыл, сигарета тлела в пепельнице.
– Лиза, вы слышите меня? Недавно моя знакомая приехала из Москвы на несколько дней, она рассказывала, что женщинам в России сегодня не хватает денег на контрацептивы. Растет количество абортов, в том числе криминальных. Джейн, корреспондент журнала «Ледиз чойс», аккредитована в Москве, живет там уже пять лет. Она привезла с собой чудовищный материал о том, как несовершеннолетние девочки избавляются от нежелательной беременности, иногда выбрасывают новорожденных на помойку.
– Да, это ужасно, – кивнула Лиза. Но ее собеседница ожидала более бурной реакции, она недоуменно подняла брови и поджала губы.
– Вы простите меня, Лиза, я человек прямой и откровенный. Всегда говорю правду в глаза. У вас, русских, появилось какое-то равнодушие. Раньше этого не было. Это вообще не свойственно русскому характеру – ледяное безразличие к ближнему. Вы совершенно спокойно стали относиться к трагедиям, которые происходят рядом с вами, у вас в стране.
– Не всем можно помочь, Керри. Что толку, если мы будем плакать и вздыхать над каждой трагедией?
– Плакать и вздыхать – это нормальная человеческая реакция. Вы, русские, стали стесняться проявления живых чувств. Вы всегда были самой сострадательной нацией в мире, а теперь становитесь самой беспощадной и циничной. Неужели это связано с демократическими переменами? Неужели для русской души так вредна свобода?
– Не знаю… – Лиза правда не знала, что на это ответить. Наверное, в чем-то американка была права, но легко судить других.
«Возможно, люди сделались жестче и циничней, но не потому ли, что сейчас в России становится товаром даже такая бесплатная вещь, как сострадание? Оно, оказывается, тоже имеет денежный эквивалент и, значит, теряет смысл…» – подумала Лиза, но вслух этого не произнесла, потому что было лень поддерживать разговор.
– Кому же знать, как не вам? – вскинула брови Керри. – – Вас почти каждый вечер слушает и смотрит вся Россия.
– Я только рассказываю новости, всего лишь констатирую факты.
– Это ко многому обязывает.
– Безусловно.
Повисло молчание, оно было неприятным для обеих. Американка первая решилась прервать его.
– Наверняка у вас есть какие-то определенные мысли на этот счет. Я не читаю по-русски, не могу следить за вашей прессой, смотреть русские телеканалы, но Джейн рассказывала, что порнопрограммы идут у вас в дневное время не по специальным, а по общенациональным каналам. Она считает, что ваши средства массовой информации сейчас представляют собой отхожее место. Низкий профессиональный уровень компенсируется дешевой сенсационностью, печатается масса недостоверной, непроверенной информации, в основном негативного и непристойного характера. Это рождает в обществе ощущение вседозволенности. Ваши журналисты как будто сговорились в каждом материале доказывать публике и самим себе, что человек есть скот. А скот ни за что не отвечает. Такая позиция чревата хаосом и гибелью. Вы согласны?