– Друган мой, работал со мной в автосервисе. Из всей команды только он один не оказался падлой. Хороший парень, надежный.
– Как мог на него выйти заказчик?
– Тут все чисто. Владик сам из Сургута, то есть они с этим Петром Петровичем земляки.
– Хорошо. Где этот клуб «СТ» знаешь?
– Конечно.
– Съезди туда, погляди, как и что.
– А ты?
– Мне ни к чему там вертеться. К тому же я отлично знаю это место и в клубе бывал.
– Так мы что, опять вместе пойдем? – испуганно прошептал Вова. – Клим, так нельзя. Ты же сам говорил, после нашего первого с тобой дела слишком мало времени прошло. Я понимаю, там все чисто, ты здорово придумал и сработал, но нельзя опять вместе, мало ли, вдруг там… – Вова замолчал на полуслове, встретившись с Климом глазами. Клим смотрел на него, не моргая, долго, пристально, и у Вовы сердце прыгнуло куда – то в желудок и закудахтало там, как курица, у которой сейчас отрубят голову.
– Какое дело? О чем ты? Зачем говорить о том, чего не было? Тебе все приснилось, Вова. Не было ничего, – Клим легонько потрепал его по щеке. – Ты, если сон плохой снится, встань и умойся холодной водичкой. Понял?
– Понял, – Вова судорожно сглотнул, – слушай, я это… спросить хотел, как насчет аванса? Я тебе сколько должен?
– Нисколько..
– Как это?
– Вот так. Нисколько ты мне, Вовчик, не должен. Все пятнадцать кусков твои. Вова быстро нервно заморгал, полез в карман за сигаретами и долго не мог прикурить, руки у него дрожали.
– Клим, я не понял…
– Чего ж тут непонятного? – улыбнулся Клим. – Стреляешь ты неплохо, реакция у тебя отличная, зрение стопроцентное. Завтра привезу тебе хороший ствол, и вперед. Чего ты так разволновался? Справишься, Вовчик. Пятнадцать кусков – это деньги.
* * *
Саня Анисимов встретил следователя Бородина мрачным молчанием. Он не понимал, что происходит. После психиатрической экспертизы его оставили в больнице им. Ганнушкина, причем в отдельной палате, которая была похожа на камеру. Конечно, здесь было лучше, чем в КПЗ. Во-первых, никаких соседей-уголовников, во-вторых, сравнительно чисто, нормальное постельное белье, нормальный сортир в коридоре. Кормили тоже получше, чем в тюрьме. Однако Сане все надоело, ужасно хотелось домой. Он уже сообразил, что вину его доказать не так просто, и следователь в принципе ничего мужик, спихивать на него чужое преступление для галочки не собирается. Так почему же тогда не выпускает?
– Сейчас я покажу вам несколько фотографий, – сказал Илья Никитич, – вы посмотрите очень внимательно и попытаетесь вспомнить, кого из этих людей встречали, а если встречали, то где, когда и при каких обстоятельствах.
Анисимов долго перебирал снимки и сначала сказал, что никого не знает. Илья Никитич не торопил его. В любом случае, своего приятеля Вову Мухина он узнать должен, хотя фотография, взятая из паспортного стола, была не очень качественной.
– Может, вы отпустите меня с подпиской о невыезде? – осторожно поинтересовался Саня, вскинув глаза от снимков.
– Там видно будет, – буркнул Илья Никитич, – значит, вы утверждаете, что никто из этих людей вам незнаком? Пожалуйста, посмотрите внимательней.
– Ну, вот это вроде… – он ткнул пальцем в фотографию Мухина, – это же Вова! Вова Мухин, точно, он! Правда, здесь он совершенно на себя не похож. Сейчас он значительно толще. Подождите, и этого я знаю. Где же я его видел?
– Я, пожалуй, помогу вам, – медленно произнес Илья Никитич, – это капитан милиции Василий Соколов. Три с половиной года назад вы вместе с Артемом Бутейко были в ресторане. Праздновали день рожденья певца Руслана Кудимова…
– В ресторане? – поморщившись, пробормотал Анисимов. – Кто такой капитан Соколов? Ах, ну да, тот милиционер… я же его совсем не помню… Нет, при чем здесь Соколов? Его посадили… У него были усы… и лицо совсем другое… Вресторане… Это Клим! Эрнест Климов, бизнесмен из Германии!
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
Красавченко позвонил Лизе на сотовый и сообщил, что будет ждать ее на улице, у семнадцатого подъезда в Останкино.
– У меня нет времени, – сказала она.
– Ничего, десять минут найдется.
Выйдя из машины, она сразу увидела его. Он подрулил к ее «шкоде» на серебристом «БМВ» приветливо улыбался и махал рукой. Не обращая на него внимания, она вышла, закрыла машину, поставила на сигнализацию. Он тоже вышел и взял ее под руку.
– Здравствуйте, Елизавета Павловна.
– Я сказала, нет времени, – она выдернула руку, – и вообще, должна вас огорчить. Все ваши героические усилия пропали напрасно. Вы наняли какую-то женщину, переспали с ней, и вас засняли на пленку. Она действительно немного похожа на меня.
– Она очень похожа на вас. А вы, к несчастью, слишком стереотипны.
– Ну и что?
– Ну, Елизавета Павловна, вы умная женщина, вы достаточно хорошо знаете гнусную человеческую природу. Многим захочется увидеть на этой пленке именно вас, а не какую-то другую, случайную женщину. Она никому не интересна. А вы звезда. К тому же я дам несколько очень искренних интервью для желтой прессы, в которых расскажу о нашем с вами тайном страстном романе.
– С таким же успехом кто угодно может рассказать о романе со мной. Хоть какие-то доказательства все-таки нужны, даже для желтой прессы.
– А они есть у меня. Фотографии и видеокассета. Разве мало? Я поведаю миру трогательную историю о том, как давно и безответно люблю вас, и вот вы наконец снизошли, однако счастье длилось совсем недолго. Нашелся мерзавец, который заснял нас с вами и стал шантажировать, требуя огромную сумму денег. И вы с испугу решили порвать со мной. Но я так сильно люблю вас, что готов был заплатить мерзавцу, однако шантажист не успокоился. На любом суде я буду смотреть на вас обожающими глазами, даже могу пустить скупую мужскую слезу. Я буду повторять: Лизонька, прости меня… я люблю тебя… вспомни, как мы были счастливы. И мне поверят. Мне, а не вам. Доказательства здесь ни при чем. Захотят поверить мне потому, что так интересней, так мелодраматичней. Я устрою такое шоу, такую мыльную оперу, что мне же еще и денег заплатит какой-нибудь умный продюсер.
– Я никогда не красила ногти на ногах и на руках, – равнодушно произнесла Лиза, – – у меня аллергия на ацетон. У вашей дамы ногти ярко-алого цвета.
– Да что вы говорите? – Он испуганно всплеснул руками. – Надо же, как я прокололся, ай как нехорошо! Впрочем, я оптимист. Безвыходных ситуаций не бывает. Ну конечно, мне известно про аллергию, но вы знали, что мне ужасно нравятся алые ногти. Меня это возбуждает, и из любви ко мне вы купили специальный лак, сделанный на каком-то другом растворителе, не на ацетоне. Вы разве не помните? Да, кстати, я не спросил вас, как вашему Юраше понравился фильм? Вряд ли он обратил внимание на цвет ногтей. Он был под сильным впечатлением. Я прав? Можете не отвечать, я знаю, что прав. А теперь подумайте, если он, близкий человек, не заметил этой ерунды, то разве можно ждать наблюдательности от широкой публики? Хотя, конечно, я признаю, что допустил небрежность. Мне следовало попросить даму стереть лак с ногтей.
Лиза заметила, что на стоянку въехал синий «Мерседес» директора канала, и тут же, ни слова не говоря, кинулась в подъезд телецентра. Еще не хватало, чтобы их заметили вместе.
– Погодите, Елизавета Павловна, мы не договорили. Я понимаю, что здесь, сейчас, неудобно. Назначьте сами время и место.
– Хорошо, – буркнула Лиза, – знаете ресторан «Паттио-пицца» у Пушкинского музея?
– Конечно.
– Сегодня. В девять вечера. «Он прав, – думала она; сидя в монтажной и тупо глядя на мониторы, – мне придется выполнить его условия. Никакой лак меня не спасет».
Шел обычный, суетный, нервный рабочий день. На коротком совещании Лиза теряла нить разговора, вглядывалась в жесткое лицо директора. Рот его улыбался, глаза оставались колючими и серьезными. Она думала о том, как лучше преподнести ему Красавченко, чтобы максимально обезопасить себя, и когда разумней начать этот разговор.
«А может, все-таки потянуть время? Попытаться заморочить ему голову? Пока у него останется надежда на эфир, он не запустит свою мыльную оперу», – размышляла она, накладывая тон в маленьком кабинете рядом со студией.