Увидеть чьё-либо лицо в призрачной деревне фейри стало сродни явлению Богов на землю, и оно не сходилось с характеристикой "дикие островитяне, приносящие жертвы". Мужчина-человек средних лет с многодневной щетиной, одетый по моде трехсотлетней давности: в светлых рубахе, штанах, кафтане и даже в ладных сапогах, был не меньше удивлён наличию самой Фейт. Глаза его округлились, губы задёргались, показывая то ли глубокий шок, то ли трепетание. Он рухнул на колени и положил впереди себя свёрток с чем-то ворочащимся и тяжело дышащим.
– Дитя фейри, прошу, помоги, – на грани немоты проговорил он.
Впервые после Теракира Фейт оглядела себя, оценивая, насколько дерьмово выглядит. Рёбра проглядывали в прорехах одежды (эти остатки вообще трудно было назвать одеждой), сосуды синей сеткой светились из-под полупрозрачной кожи, короткий чёрный ёжик волос, едва отросший после атак огневушек, безобразные ногти, покоцанные, обломанные, какие бы она никогда не позволила себе иметь дома, яркие шрамы, криво сросшаяся нога в районе голени (придётся повторно ломать). Вердикт: жива и ладно, но человек явно принял её за порождение невидимых уродцев.
– Молю, я оплачу любую цену, – добавил мужчина, прерывая самолюбование Фейт.
Девушка на негнущихся ногах подошла к свёртку. В одеяле был замотан, ожидаемо, ребёнок – уже не младенец, а нескольких лет отроду, горячий, беспокойный, с затянутыми белесой пеленой глазами.
– Что произошло? – сказала Фейт совершенно чужим, хрипящим голосом, прокашлялась и переспросила снова. – Я не гадалка, случилось с ним что конкретно?
– Говорят, что горячка головы. Наши знахари вылечить не смогли. Они долго старались, честно, но в итоге сказали, что остались считанные дни и мой сын спечётся, – пробормотал путник. – Я бы не пошёл в ином случае сюда. Клянусь, не пошёл бы! И не приведу никого другого! Лес меня пропустил, и я подумал, что смогу найти помощь.
Фейт вздохнула. Возможно, Боги оставили её в живых ради помощи полулунным племенам – кто б их знал. Она потянулась внутрь, к ядру, и магия, плескавшаяся на дне, откликнулась. Лечить кого-то другого было тяжело, ибо приходилось влезать в механизм души, копаться аккуратно, дабы случайно не разрушить и не убить.
– Сколько лет ребёнку? Раса? Тип магии? – так всегда спрашивала Рене. Фейт прекрасно понимала, что все эти данные влияют на нечто внутри, но никогда не вдавалась в тонкости вопроса – просто повода не было. Даже если не спасёт душу сегодня, то информация пригодится для будущего опыта.
– Это... – замялся человек. – Чародеев среди наших не бывает, дитя фейри. Человек он. Четыре года. Хосров.
Фейт заметно скривилась, услышав имя. Этого она не просила, потому что проще жить, не зная, как зовут люда, который, высока вероятность, умрёт у неё на руках. Лица стирались, а вот имена раскалённым клеймом отпечатывались в памяти.
Девушка раскрыла покрывало, и ребёнок вперился пустыми глазами в неё. Он не хныкал, будто уже смирился со своей участью, но попробовать вылечить его стоило. Со всех сторон сразу же полетели шепотки, объяснявшие, как лучше достигнуть очага болезни, куда стоит приложить руки и какой знак нарисовать на детской груди. Ей повелели выпустить кровь ребёнку, и Фейт это без пререканий сделала, проткнув кожу чудом уцелевшей шпилькой, на глазах дёрнувшегося мужчины. В крохотном тельце крови мало, и было необходимо заставить тело создавать новую, уже насыщенную чарами – и она не сразу пошла по правильному руслу: сначала вытекала через нос, уши, скапливалась во рту, мочила покрывало возле паха, но в конце концов Фейт удалось загнать кровь по сосудам. Дыхание ребёнка постепенно нормализовывалось, взгляд прояснялся, и горячка отходила.
Безликие наверняка взяли бы за подобную многочасовую работу с десяток гвальдов, но Фейт была великодушной и дико голодной, поэтому проговорила:
– Это твой сын, верно? – подняла она глаза на мучительно бледного мужчину, на что получила кивок. – Он выживет, можешь отмирать. Кровь отстирывается в холодной воде, если тебе это важно. Я уверена, что ты не без запасов еды сюда пришёл. Отдаёшь мне всё, что есть с собой, и мы в расчёте.