– Я всегда думал, что Император окружил свой дворец куполом так, для общей сохранности, а он для чего-то конкретного: птиц с периаммами, например. Ты далеко бросаешь, кстати?
– Кор бросает лучше, но я тоже неплох, – пожал плечами Джим и сжал мелкие щечки, раскрывая клюв, куда Авеот всыпал белый порошок. – Секунд пять?
– Около семи.
А затем наёмник швырнул птицу на восток – туда, откуда шла погоня. Увесистые камни-периаммы в брюхе придавали нужную тяжесть, чтобы снаряд не рухнул раньше времени, а затем раздался взрыв, вычесавший всё живое под саван Серой Тени. Деревья покачнулись вокруг ныне лысой поляны, хор воплей раздался и не собирался затихать более. Смерть была другом, но встречать её в гостях отнюдь не желали.
– В этот раз возьми левее, – посоветовал Авеот, вслушиваясь в суматошные крики в сумерках, и отточенным движением всыпал в следующее горло, как рассыпал копейницу ранее по колбам. Соприкосновение с магией всегда кончалось для смеси разрывающим, беспламенным уничтожением всего живого. Бросок, и то же самое произошло вновь, только крики будто бы стали тише.
Третья биколорка предпочла умереть раньше, чем станет снарядом, обеспечившим смерть своим соратникам. Если ее сотрут в кулаке, она не была против, но смерть от копейницы, говаривали, оставит без души, а значит: без посмертия.
Едва птица стала разрастаться в размерах, роняя перья, Джим оскалился:
– А я, кажется, нашёл клиента посреди леса, – и поспешил вернулся на землю до того, как легковесная биколорка превратиться в нечто, похожее на люда, тяжелое и упирающееся.
Резвый спуск сопровождал непрекращающийся хруст: это птичьи кости, связки и суставы преображались, растягивались и удлинялись, кожа становилась гладкой, покрытой мелкими волосками, а хохолок на голове разросся в белокурую шевелюру. Переломанные руки висели плетьми, зато голые ноги цеплялись за любую травинку, загребая пальцами травинки и корешки. Птичка оказалась молодой девчонкой, призывающей на помощь, но рука Вернувшегося наёмника держала крепко. Как она боролась за свои ценности, в том числе самую главную – жизнь, так и Джим боролся за свои.
Рене долго искать не пришлось. Она полулежала под ветвями, глаза были плотно закрыты, а серебристые волосы волнами ниспадали на израненные плечи, грудь, живот, обрамляли опаленное взрывами лицо, но тяжелое дыхание не давало усомниться в том, что она борется за жизнь. По степени повреждений было видно, что женщина восстанавливала свою плоть, как могла, но голод сущности уже заявил о себе. Одежды были изрезаны крупными щепками, разлетевшимися от птичьих атак, и в прорехах было видно, как ткани тела медленно срастались.
Джим бросил брыкающееся тело рядом с женщиной, брюхом вниз, и уселся на спину Шестёрке, вдавливая рукой чужую голову в землю.
– Посмотри на меня, принцесса, – позвал наёмник, – я принёс тебе клиентку. Она весьма активная, тем не менее, полагаю, не пожелает остаться ещё и без ног.
Рене лениво приоткрыла один глаз, повела зелёной радужкой в сторону, на звук. Великовозрастный засранец Джим нагло улыбался, будто кот, умявший кринку сметаны. Под ним лежала девочка, совсем молодая еще, нагая как любой из зверомагов после оборота. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не заорать в голос из-за выломанных крыльев-рук, и лишь тихонько скулила – помогал опыт болезненных превращений.
– Хочешь пережить этот день? – проговорила женщина, на что Шестёрка энергично подвыла. – Тогда не сопротивляйся.
– А ты умеешь вести переговоры, принцесса.
– Ещё раз назовёшь меня принцессой – я тебе хребет сломаю. Усёк? – цокнула Рене.
– Обожаю, когда ты такая властная, – хохотнул Джим и тут же ойкнул от прилетевшего тычка в бок. – Ладно тебе, я же любя. И кажется, наш побег завершён, к нам без элементалей теперь не рискнут суваться. А там пока этих тварей согласуют, пока выпишут... Иногда мне нравится бумагомарательство в Империи.
– Хорош болтать, Джим, – больше по привычке, чем из искреннего недовольства буркнула Рене и оттолкнулась от дерева, переваливаясь поближе к дрожащей девчонке. Руками, измазанными собственной кровью, женщина зафиксировала голову перевертышу и опустила губы на затылок, даря почти отеческий поцелуй. Только глаза сильнейших чародеев могли увидеть, как клубки алых, вихрастых нитей энергии податливо, словно под пальцами опытной швеи, потянулись к Рене. Суккубы после многих сотен лет пряток и скитаний научились убивать аккуратно, почти безболезненно. Они ломали механизмы душ, останавливали потоки внутри жертв, и те умирали спокойно, как если бы сердце внезапно перестало качать кровь и замерло навеки. Молодняк суккубов редко умел вовремя остановиться, они были жадны и ненасытны, но Рене набралась достаточно опыта, чтобы инстинктивно учуять, когда в девочке-биколорке остались лишь крупицы, отделяющие от отхода к Серой Тени. Суккуб отпрянула резко, вырвавшись из транса поглощения, а Шестёрке не мешали ни сломанные руки-крылья, ни смерть отряда, она просто мирно спала, уткнувшись носом в сырую землю.