Падение напомнило крышесносный спуск с гор Шлеймфилда, такой же безжалостное и неотвратимое, сплющивающее внутренности. Столкновение с поверхностью воды оказалось неизбежно болезненным. Оно царапалось потоком, топило, как котят в ведре, а затем сжалилось, и ощутился мягкий толчок то ли приводнения, то ли приземления.
Сознание путалось, все действия выполнялись с трудом, как будто мим на ярмарке замедленно исполнял свои движения. Вода в реке была ледяной, из-за чего конечности свело, прострелило судорогой. Мышцы кистей немели, ухватные ремни не продавливались. Запасенный воздух грозил вот-вот начать утекать из легких. Очень печально было бы погибнуть вот так, при этом не проломив череп грёбанному шуту.
Сквозь застилающую паутину поднявшейся мути Фейт увидела, как Дилиан Хакки, не испытывая никаких стеснений, открыл дверь и вышел из кареты. Щелкнул пальцами, отряхнул под водой костюм, который и не думал намокать под водой. Еще щелчок – ремни послушно выпустили пассажирку. Мужчина, поклонившись, пропал, словно провалившись под дно. Это и был портал. Место не подходило на светящийся раскол в земле, больше напоминало море рассыпавшейся реальности, разжиженные осколки, перемолотые в мясорубке. Эти подводные зыбучие пески притянули Фейт, захватили, оплели сетью роголистников. Пузырьки, то и дело выбегающие изо рта и носа, прервали свой ряд. Тело затягивали в себя ил, глина и какая-то слизкая дрянь, обволакивая и принимая как родную. Только бы оказаться не там, куда потащил её шут!
Свет тусклого солнца, пробивавшийся сквозь толщу воды, внезапно погас, но пару мгновений спустя заменился десятками огоньков. Вода вскипела, преобразилась в обжигающе горячую, исчезли зелень и тина, а под спиной больше не было мягкого покрывала водорослей, вместо него ощутились затертые швы между кусков мозаики.
Поперек груди Фейт перехватили чужие руки, вытащили на воздух, прощупали пульс, а потом без лишних нежностей перегнули через бедро. Пальцы залезли глубоко в глотку, надавливая на корень языка, и вчерашний ужин уплыл вместе с желчью в предусмотрительно подставленное ведро. Дитя фейри оттолкнула помощь, самостоятельно вставая на четвереньки. Надрывно закашлялась в желании дышать даже через дым курящихся повсюду, ароматных смесей.
– Какого Хаята? – сквозь пробку глухо донеслось ругательство. Дико звенело в ушах. Хотелось расколоть себе череп и выскрести ногтями монотонный гул из височной доли.
С трудом открыв глаз, Фейт распознала мужские ноги, чуть выше – бедра, обмотанные полотенцем. Совершенно не стесняясь отсутствия одежды, он оспустился рядом на корточки и приподнял голову девушки за подбородок.
– Фейт?! – вскрикнул мужчина.
И тут девушку накрыло волной страха и облегчения одновременно. Такой, что похлеще предыдущего заплыва.
– Отец? – эхом отозвалась Фейт.
Засранец Дилиан Хакки вряд ли мог закинуть её под родную крышу, потому что строиться на перечениях лей-линий было строго запрещено, да и в их домашних купальнях порталов сроду не существовало. Значит, она всё же смогла выбраться из перемещающего потока вопреки желаниям шута, и слава Богам, а то мало ли куда он планировал её затащить. Аж второй раз за жизнь сущность любимицы магии пригодилась – в мыслях усмехнулась Фейт.
Очнувшись от первоначального шока, Этрой крепко прижал дочь к груди, а Фейт безвольной куклой сидела на плитке, не зная, стоит ли обнять в ответ. На островах она была грозным ребёнком фейри и одним видом пугала чужаков, а перед настоящим отцом даже взгляда поднять не могла из-за жгучего стыда. Она буквально бросила его и сбежала из дома вместе со своими обидами (и четырьмя наёмниками). Совесть волкодавом выла за оставленную записку, в которой в красках требовалось, чтобы Этрой стёр дочь из семейного древа, не искал её и вообще забыл. С учётом последующего послужного списка Фейт игнорировать её существование – это ещё нужно было постараться.
А ведь на лицо Этрой ничуть не изменился за пять лет: те же чёрные усы, которые он специально завивал (наверняка завидовал Двойке), поражающие светлостью глаза, волос на голове, правда, стало меньше, что не мудрено. Будь Фейт на месте отца, она выдрала бы подобную блудную дочь розгами да заперла на месяцок в комнате, но Этрой только с ласковым смешком уточнил:
– И где ты была, маленькая засранка? Про лицо я даже спрашивать не буду – чую, что не расскажешь.
И он был прав – про шрамы, пересекавшие правый глаз, блеклый, серый, слепой, Фейт ничего говорить не собиралась. По крайней мере сейчас.