Все они жили своей простой, понятной жизнью. Работали. Служили. Верили.
И никто из них не знал, что женщина в чёрном платье, проходящая мимо с безмятежным выражением лица, каждую декаду отправляет донесения врагам их господина.
Предательство – слово резало как нож. Она точно знала, что нынешняя власть Анвира не приведёт ни к чему хорошему. Но каждый раз, когда она смотрела на Рагнута, её убеждения трещали по швам. Высокий, статный мужчина. Тёмные волосы. Шрам, который он прячет за густой бородой. Он не был тираном. Он не был чудовищем. Он уставал, сомневался, злился, но старался удержать Арижант под контролем.
И всё же, он был старым другом Императора. Он был его правой рукой, что делало его важной фигурой не только в Арижанте, но и во всей Анвирской Империи. Он знал слишком много полезной информации.
Эфир понимала всё это, но всё равно влюблялась в него каждый день всё с большей силой. Она должна быть осторожнее. Нельзя позволить чувствам затуманить рассудок. Если понадобится пожертвовать Рагнутом, то ей придётся это сделать. Даже если следом в жертву будет принесено её собственное сердце.
Шпионка. Возлюбленная. Предательница. Игра продолжалась.
Стража выпустила её из замка без проблем, обратив внимание только на цепь и на алые волосы. Эфир спустилась по каменным ступеням, и перед ней раскинулся город Таллер во всей своей красе. Воздух был пропитан ароматом свежего хлеба, пряностей и вина, сделанного из винограда, выращенного здесь же. Несмотря на близость к гряде Адлар и Адлараду, земли в Арижанте были достаточно плодородными и кормили регион свежими овощами и фруктами.
Подбитые каблуки Эфир мерно цокали по вымощенным булыжниками дорогам и мостовым. Руку тянул вниз тяжёлый саквояж, под заявзку наполненный платьями и записями. Рагнут пытался навязать ей мальчишку-лакея в сопровождающие, но женщина решительно отказалась. Она любила собственное уединение. Пока была возможность, Эфир предпочитала прогуляться и в одиночестве насладиться красотой утра, ведь скоро ей придётся невесть сколько времени трястись в душном дилижансе на пути к Девятой Башне. Ко всему прочему, ей лишние глаза были ни к чему.
Жизнь в Таллере только начинала кипела. Храмы открывали свои двери для всех, кто жаждал умаслить Богов, покаяться в грехах или послушать проповеди. Скоро зазвенят колокола и разрушат тихую утреннюю идиллию. В храмы Эфир не ходила из принципа. Жрецы накладывали табу на наречение ребёнка именем Бога, но женщина с гордостью продолжала именовать себя Эфир и не собиралась отказываться от своей личности. Она была консулом Шестой Башни. Она понимала и чувствовала волшбу своего Типа, как никто другой, ходивший под этим небом. Она достигла бы невероятных вершин и перевернула представление о структуре волшбы, но существовала крохотная, досадная неурядица: Эфир не могла сотворить ни одного заклинания. Более того, она смела иметь мнение на счёт причин подобного магического произвола, и её мнение не сходилось с догмами храмовников. Эфир знала наверняка: волшба не подчинялась Богам напрямую, и не их стоило благодарить за пролитые дожди или взросшие посевы. Весь мир работал иначе, чем преподносили в храмах. Это подтверждалось забытыми трактатами, но их авторов храмовники считали грязью, проклятием и опухолью на теле мира.
Не Боги выбирали тех, кто будет обладать великой силой. Эфир была почти уверена, что магия сама находит себе любимчиков, но законов по прошествии лет определить женщина не смогла. Все мысли о причинах и следствиях вызывали в её голове нестерпимую боль, а сегодня волшебница хотела тихих, мирных часов перед утомительной работой. Она предпочитала наблюдать, как жители предгорья, чьи дома разбросаны по крутым склонам, засветло поднимались в центр региона ради продажи шерсти, молока и яиц. Там их любезно встречали знакомые торговки, чтобы получить свежайшие товары и поскорее заняться подготовкой лавок к открытию. Спустя час или два весь город превратится в рынок, а к обеду вновь погрузится в тишину – тогда начнут во всю работать гильдии и цеха. В одной из мастерских, занимавших первые этажи жилых домов, Эфир ждали новые инструменты.
Между лавкой часовщика Мунго и пекарней господина Акоста было втиснуто узкое здание, отличавшееся от всех прочих чернильными узорами и разводами на фасаде. Дверь была по обыкновению закрыта, а к ней была прибита табличка, на которой крупными буквами было написано «Посторонним вход воспрещен. Ты – посторонний!».
На балкончике второго этажа, за коваными перилами, сидел в кресле и с наслаждением курил трубку пожилой цверг из числа тех, кто покинул родные горы ещё до начала войны с Хавскрафтеном. Приметив приближающуюся Эфир, он неторопливо приподнялся и стукнул кулаком о грудь.