Павел протирал тряпкой со стиральным порошком стол, когда увидел в проеме лицо командира. Командир смотрел на значок мастера-оператора на рубашке, и лицо его медленно наливалось бешенством. Павел невозмутимо смыл мыльную пену со стола, протер его чистой тряпкой. Командир молча ушел. До прихода дежурной смены Павел успел помыть горячей водой с порошком стены в посудомоечном отделении.
Дежурная смена пообедала. Еще десять минут мытья посуды, пятнадцать минут на мытье пола в варочном отделении, и на кухне до ужина делать будет нечего. Павел посыпал пол в варочном отделении стиральным порошком, вылил на него бачок кипящей воды, взял тряпку, и окинул задумчивым взглядом кухню. Надо подождать минут пять, пока порошок растворит въевшуюся грязь, накопившуюся за месяц дежурств салаг.
Прищепа стоял в дверях. На нем грязные, засаленные штаны, сапоги в брызгах какой-то дряни, серая, черт знает чем пропитанная рубаха.
— Слушай, ты старик, или кто? — вдруг осведомился он развязным тоном. — Загони пару салаг сюда, и пусть моют. Салагам пахать положено…
— Ты салага? — спокойно спросил Павел.
— Салага, — с достоинством кивнул Прищепа, не чуя подвоха.
— Тебе пахать положено?
— Конечно, положено… — упавшим голосом, что-то заподозрив, согласился Прищепа.
— Бери, мой… — Павел бросил ему под ноги тряпку.
Подошел к печке, и в своем заварнике, который принес со станции, принялся невозмутимо заваривать чай.
Прищепа оторопело посмотрел на Павла.
— Что, не ясно?! Повторить?! — прорычал Павел свирепо. Сел на стул, закинул ногу на ногу и налил себе чайку. Вообще-то, он собирался попить чаю на улице, но шибко уж в глотке пересохло.
Прищепа покорно опустился на корточки, взял тряпку, и принялся тереть пол. Павел прихлебывал чай, равнодушно наблюдая за ним. Вдруг в дверях, бесшумно, как привидение, появился командир. Несколько секунд он молча созерцал сцену злостной дедовщины. Павел продолжал размеренно прихлебывать чай, Прищепа, замерев, смотрел на командира, смешно вывернув шею, как собака, которая "разговаривает" с хозяином.
— Встать! Смирно! — наконец пришел в себя командир.
Павел лениво поднялся, отставил стакан с чаем, вытянулся.
— Пять суток наряда вне очереди на кухню! — проорал командир.
— Есть, пять суток наряда вне очереди на кухню! — рявкнул Павел, выпучив глаз.
Командир отшатнулся от неожиданности, посмотрел на его значок, видно было, что осатанел запредельно, но ничего не сказал. Пошел из кухни, в дверях обернулся, прорычал:
— Ефрейтор, только посмейте еще хоть раз заставить повара мыть полы…
Прищепа стоял, потерянно переминаясь с ноги на ногу, испуганно смотрел на Павла.
— Прачка! Салабон! — вдруг сорвавшись, заорал Павел. — Постирай штаны! Давно пора тапочки заиметь! Топаешь по кухне в сапожищах… — сунувшись головой в амбразуру, проорал остервенело: — Дежурный!! — Гамаюнов тут как тут. — Быстро, чистую рубаху повару! И подменку найди! Новые штаны и гимнастерку! Скоты! Свиньи! Как вас не тошнит от его вида?!
Лицо Гамаюнов вдруг налилось злостью:
— Чего орешь? Большой начальник, что ли?
Павел попытался достать его через амбразуру, но он предусмотрительно отпрыгнул.
Из коридора появился Никанор, сгреб Гамаюнова за шиворот и ласково сказал:
— Я давно вам хотел сказать, что как каптер, вы плохо справляетесь со своими обязанностями. Если повар и дальше будет пребывать в таком затрапезном виде, нам придется принять решительные меры.
Павел ошалело смотрел на Никанора; и где он таких слов набрался? Однако злость и раздражение улетучились, начал разбирать смех. Прищепы на кухне уже не было. Быстро смыв грязь с пола, Павел промыл его чистой водой, и пошел к колонке. Раздевшись до пояса, подставил спину под тугую струю. Муть прошла. Хорошо. Тело будто накачано упругой силой, каждая жилка напрягается пружиной, будто рвется на свободу.
Павел прошел в казарму. Возле помоста со штангой разделся до трусов, и принялся остервенело рвать звенящую расхлябанными "блинами" штангу. Рывок с виса: раз, раз, еще раз, еще… Добавить "блинов". Швунг жимовой. Раз, раз, еще р-раз… Добавить. Швунг толчковый. Хрустят связки, тело наливается звенящей силой. Добавить. Толчок. Взял на грудь в "низкий сед". В ногах страшная сила. Кажется, если не встанет со штангой, ноги пол проломят вместе с помостом. Толчок с груди. Раз, еще раз, еще р-раз… Добавить… "Блинов" больше нет, все на штанге. Звенит железо, сердце лупит в грудную клетку, кровь готова рвануть фонтаном из височных жил…
— Включение "Дубравы" пээрвэ! — вдруг проорал дневальный у тумбочки.
Павел сгреб одежду, и не спеша, трусцой побежал к станции, на бегу потряхивая мышцами, усилием воли расслабляя накрученные нервы. У гаража стоял командир и смотрел ему вслед.
Станции проработали недолго. Павел выгнал Котофеича, без задних ног дрыхнувшего на приборном шкафу после бессонной ночи, и пошел бродить вокруг станции. Уходил еще один день его армейской жизни. Легкий ветерок шелестел травой, лениво тащил по небу белые облака. Тоскливо и пусто вокруг. Тоскливо и пусто в душе. Набрав букет цветов, Павел пошел в казарму. Поставив букет на тумбочку, пошел на кухню. Вокруг казармы — никого, звенящая тишина и тоска.
На кухне Прищепа суетился вокруг печки. Он уже в чистых штанах и девственно чистой рубахе. Постояв в дверях, Павел повернулся и пошел, куда глаза глядят. Шел бездумно, ничего не замечая. Руки в карманах, сапоги путаются в траве. На пути попалась колонка. Постоял у мокрого, заляпанного грязью деревянного помоста, посреди которого торчала нелепая чугунная тумба, отлитая в незапамятные времена. Таких Павлу не доводилось видеть даже на улицах Урмана. Наклонился, нажал на рукоятку, зачем-то напился тепловатой, с железным привкусом, воды. Пить ему не хотелось. Обойдя склад, подошел к проволочному забору. Долго стоял, привалившись плечом к столбу. Пологий склон плавно спускался к огородам поселка. Прошлой весной, пыля сапогами по прошлогодней траве, это пространство пересекал Харрасов, а мушка карабина Павла, как приклеенная, двигалась вместе с ним. Павел знал, что Харрасов служит прапорщиком в одной из северных рот полка ПВО.
Отлипнув от столба, Павел пошел вдоль задней стены склада. Наткнулся на перевернутую ванну. Обычная ванна, какие устанавливают в квартирах. Как и когда она сюда попала — неведомо. Наклонившись, подсунул ладони под край — тяжелая. Одному до колонки не дотащить.
Из-за угла склада вывернулся замполит, крикнул:
— Ефрейтор! В самоход собрались?!
Медленно выпрямившись, Павел проговорил:
— Вы же знаете, товарищ лейтенант, что я не бегаю в самоволки…
— Откуда мне знать? Просто, не попадались…
Лейтенант сел на ванну, кивнул Павлу:
— Садитесь…
Павел сел рядом. Говорить с ним не хотелось, да и не о чем. После истории с "вшивником", Павел испытывал к нему брезгливое чувство, потому как убедился, что замполит искренне считает себя аристократом, а его, Павла, нечистоплотным быдлом. И из-за Харрасова тоже приязни не прибавилось. Не потому, что замполит тогда постарался замять дело, а потому, что Павел, рассказывая все, как было, выглядел перетрусившим сопляком.
Замполит, начиная "задушевную" беседу, по своему обыкновению перешел на "ты".
— Послушай. Паша, что ты такого натворил, что командир, вместо того, чтобы объявить тебе благодарность перед строем за отличную работу на учениях и по контрольной цели, объявил тебе пятнадцать суток губы, а потом загнал на кухню?
— Спросите командира… — пожал плечами Павел.
Замполит долго смотрел ему в лицо, наконец, медленно выговорил:
— Я мог бы для тебя что-нибудь сделать…