— А может, ничего не надо делать? Не все ж еще пропало. Отказались ведь под враньем подписываться…
— Ох, парень, отрыгнется тебе твое благородство… Алика-то, как покалечил? Он же этим, новомодным способом драки владеет… Тьфу ты… Никак не могу запомнить… Что-то там вроде корыта… Он уже лет пять в городе живет, сюда по выходным, да на каникулы наезжает, и умение свое на деревенских увальнях демонстрирует. Летом одного на танцах так ногой по голове огрел, тот недели две в больнице пролежал.
— Вот и меня, тоже хотел… ногой по голове, да неудачно приземлился…
— Ладно, Бог даст, все обойдется… — милиционер пошел к двери, взявшись за ручку, обернулся: — Вы отдыхайте, а я в больницу загляну. Если что — сообщу…
Он ушел. Павел присел к столу, решив подождать часок. По своему опыту знал, какие иногда шуточки откалывает сотрясение мозга. Студенты угомонились. Подошла Вилена, брезгливо бросила на стол обрез, поставила рядом патрон:
— Павел Яковлевич, почему вы покрываете этих подонков? Посмотрите патрон, там же пуля. Верная смерть метров с двадцати…
Он взял патрон, с минуту разглядывал дырявое рыло "жакана". Медленным, усталым движением положил патрон в карман, тихо сказал:
— Ложись спать, не мы выдумали, что утро вечера мудренее…
У нее вдруг задрожали губы, она всхлипнула, и прерывающимся голосом заговорила:
— Это все из-за меня… Ну зачем, зачем я его ударила?! Я даже не сообразила, что их так много… Все они покажут, что обрез у вас был, и все — тюрьма… Я писать вам буду… Я к вам приезжать буду, передачи привозить…
Не на шутку перепугавшись, Павел взял ее за плечи, встряхнул, глянул в мокрое от слез лицо. Руки ее безвольно повисли вдоль тела. Кто бы подумал, что это независимая таежная амазонка.
— Ты что, Вилена? Кто меня посадит?
— Павел Яковлевич! Мой дед семнадцать лет ни за что отсидел. Отец за правду… За справедливость, чуть в тюрьму не угодил… А вы двух человек изувечили… Обрез милиционеру сразу не отдали… И как я не сообразила? Надо было самой отдать…
Павел подтолкнул ее к двери, строго приказал:
— Сейчас же иди спать. Черт знает что… Развела тут слезы…
Она покорно шагнула к двери, но обернулась, шмыгнула носом, сказала, уже спокойнее:
— Отдайте обрез, пока не поздно…
Студенты ушли на работу, когда Павел, сидя в одиночестве в деревенской столовой, наворачивал тройную порцию картошки с котлетами. Он здраво рассудил, что если начальство вычеркивает из его жизни целый месяц, так хоть поесть на халяву. А потому заходил в столовую после студентов, и повариха, сердобольно вздыхая, отваливала ему от души. Благо, еда была за счет совхоза. В столовую вошел Михаил Северьяныч, степенно, по-деревенски, поздоровался.
Повариха высунулась из окна раздачи, спросила:
— Северьяныч, тебе положить котлеток? Тут еще полно осталось…
— Спасибо, Маняша, но жена у меня готовит так же вкусно, как и ты… — поглядев на Павла, сказал: — Вы кушайте, не торопитесь.
Павел спросил:
— Ну как, жив пострадавший?
— Живо-ой… Чего ему сделается? Это добрые люди загибаются в одночасье, а таких даже чума не берет. Покушаете — сходим, проведаем.
— А что, они оба в больнице?
— Один — в больнице, другой — дома. Болничка у нас хоть и маленькая, но хорошая. Бабка Алькина полночи металась, требовала вертолет вызывать, чтобы внучка ненаглядного в город везти, еле угомонилась, когда врачиха ей сказала, что через пару дней его и выписать можно.
Сидя у постели Алика, Павел чувствовал себя очень неуютно. Алик с ненавистью зыркал на него из-под бинтов, а на вопросы Михаила Северьяновича отвечать отказывался. Наконец тот не выдержал:
— Что, беззащитных пацанов дубасить — это, пожалуйста? А как самому прилетело — сразу милицию звать? Допрыгался…
Тут из коридора ворвалась рослая, полная женщина. С визгливым криком: — "Вот он!" — кинулась на Павла.
Михаил Северьянович ловко перехватил ее, усадил на табуретку, сунул в руку стакан с тумбочки с чем-то желтоватым. Она машинально глотнула, оторопело посмотрела на стакан:
— Чем ты меня поишь?
— Это разве не вода? — изумился Михаил Северьянович.
Она поставила стакан на тумбочку, уже спокойнее сказала:
— Если ты, Северьяныч, не посадишь этого бородатого бандита в кутузку, я напишу, куда следует.
— По твоей указке я никого сажать не буду. А тех, кто виноват, посадить бы следовало…
— Вот и хорошо. Ты всегда справедливым мужиком был, за то тебя и уважают.
— Рано радуешься. Если дело до суда дойдет, твоему внучку придется сухари сушить. Так что, носи ему побольше разносолов, поправляться ему побыстрее надо, сил набираться.
— Ты что, Северьяныч?! Мальчишка при смерти, и он же виноват?!
— Ну, до смерти ему еще далековато; его ломом в три приема не убьешь. А за участие в разбойном нападении с применением огнестрельного оружия по головке не гладят.
— Как же так? Что теперь делать?.. — растерянно протянула женщина.
— Что делать? А я почем знаю? Раньше надо было думать…
Милиционер торопливо пошел к двери, Павел с облегчением поспешил за ним. Выйдя на улицу, Михаил Северьянович глубоко вздохнул, проговорил хмуро:
— Ты осторожнее с ней. Она не успокоится, капать везде будет, кляузы строчить.
— Михаил Северьяныч, а можно это дело прикрыть, а?.. — искательно протянул Павел.
— Прикрыть?! Да я же о тебе забочусь, дурья башка! — вдруг вскричал милиционер. — Если ты не напишешь заявление, на тебя напишут. Из этого дела все равно пшик получится, но эта баба, зато присмиреет. Если дело не заводить, она тебя с ног до головы грязью вымажет. Твои действия правильные были, это ясно. А вдруг, какому дураку из района поручат разбираться? Или не дураку, а вовсе умному? — с намеком добавил Михаил Северьянович. — Да он так повернуть сможет, что тебе же придется года два в тюрьме париться. Знаешь, эти районные суды?..
Они подошли к покосившейся калитке, висевшей на одном шарнире. По двору шла дряхлая старуха, тяжело опираясь на палку.
— Где внук-то? — обратился к ней милиционер.
Павел отметил, что он не поздоровался, значит, сегодня уже побывал здесь.
— Дома. Сидит, как сыч. Доигрался. Наконец, и ему попало… Жаль, тот добрый человек ноги ему не переломал, может, за ум бы взялся…
Они медленно, подлаживаясь под старческий, шаркающий шаг, двинулись к крыльцу. Пройдя через тесные, с перекошенным полом, сени, вошли в избу. На кухне у стола сидел парнишка. На руке его свежо белел гипс. Ночью парнишка показался Павлу не таким; взрослее и ростом побольше.
Михаил Северьянович присел к столу, заговорил:
— Ну как, Витя, куда обрез-то спрятал? Или дружки тебе еще не успели его передать? А ведь я его все равно найду, и сидеть тогда тебе не меньше пятилетки.
— Доигрался… — бабка сокрушенно покачала головой. — Как же я теперь, одна-то? Однако в дом престарелых подаваться надо, — повернувшись к Павлу, она пояснила: — Родители-то его все по Северу за длинным рублем гонялись. Ну, мать его, дочь моя, не вынесла той погони. Север не каждому в прок идет, померла она. Витьку мне оставила. Папаша о нем вовсе уж забыл, второй год денег не шлет.
Виктор расковыривал ногтем дыру в клеенке, искоса бросая взгляды на Павла.
— Как рука? — сочувственно спросил Павел.
— Рука, как рука… — Виктор дернул плечом. — Врач сказал, до тюрьмы заживет.
— Михаил Северьянович усмехнулся:
— Когда у сторожа ружье крал, да когда ствол у него отпиливал, о тюрьме не думал? А жаль. За кражу, за ношение и за нападение с огнестрельным оружием — много получается.
— Не крал я у сторожа… — упавшим голосом протянул Виктор.
— Кто крал?
— Не знаю…
— Значит — ты. Одноствольный обрез у тебя видели.
— Да не крал я!
— Хорошо, давай обрез, я по номеру посмотрю, тот или не тот.
— Нету у меня обреза!
— Где он?
— Откуда я знаю? Вот он, как меня по руке звезданул, я и света белого невзвидел.
— Ладно… — с угрозой в голосе протянул Михаил Северьянович. — Ты подумай до завтра, — и, поднявшись с табуретки, пошел к выходу. — Пойдем, Павел Яковлевич.