— А ведь я тебя знаю, Хуан Мария Леонсио Санчес, — сказал Скворцов. — Ты был бортстрелком на шаттле, который эвакуировал то, что осталось от отряда капитана Кемпнера с Немезиды. Ты должен был прикрывать наш отход, но почему-то не стал нажимать на гашетку. Почему?
Стервятник зашипел, задергался. На губах выступила кровавая пена. Потом он обмяк, зрачки его остекленели.
— Ну и ладно, — пробормотал егерь. — Это был риторический вопрос.
Он вернулся к Реми и Кортесу. Его встретили молчанием. Реми успела подобрать карабин, а Кортес деловито высасывал мясо полипа из новой трубки.
— Меняем порядок движения, — сказал Скворцов. — Первым иду я. Реми — за мной. Ты, Кортес, замыкаешь. До атолла уже рукой подать. Осталось миновать Арухово болото…
Он осекся, стремительно пихнул Реми дальше по тропе. Вскинул дробовик, но палец его застыл на спусковом крючке. Кортес маячил на линии выстрела. И не было времени ни убрать его оттуда, ни даже предупредить…
Утихомиривать Ремину пришлось не меньше получаса. Она порывалась вернуться к зарослям ламинарии, лупила Скворцова по физиономии, называла сволочью и предателем, но егерь упорно тащил ее к атоллу, уповая лишь на то, что львиная звезда насытилась и во второй раз не нападет.
33
Они ворвались в атолл Алехандро одновременно с ночной армией Хардегена.
Реми как будто смотрела хронику стихийного бедствия, заснятую очевидцем на любительскую камеру. Цвета были искажены, все тонуло в неестественной синеве, и место действия узнавалось с трудом. Хаотичные вихри криля клубились, точно помехи.
Эта сцена была перенасыщена действием.
Вот начался десант крабопауков. Нити, которые удерживали ловцов под брюхом живых дирижаблей, стали размягчаться, одновременно удлиняясь и утончаясь. Лапы, похожие на пальцы мертвеца, уткнулись в коралловую крошку, тяжелые клешни разрубили воздух, точно для устрашения невидимого пока противника.
Вот несутся через вымерший поселок волонтеров акслы. Вернее, на первый взгляд кажется, что эти существа — акслы. Приглядевшись, становится понятно, что они совсем другие: выше, проворнее, темнее. Кожа у них грубая, шишковатая, как у крокодила. Под подбородками болтаются щупальцеобразные усики с люминесцентными огоньками на кончиках, а головы венчают массивные поперечные гребни. Их облик пугает, а стремительность движений побуждает затаиться и не высовывать носа из убежища, пока эти демоны, восставшие из пещерного ада Большого барьерного рифа, не растворятся в неоновой дымке.
Венценосные — ночная разновидность аксл. Еще одна тайна Сирены обращается в явь под лучами Карлика.
Реми и Скворцов сейчас же вспоминают последние минуты, проведенные в пещерах Хардегена. Их счастливый исход по-прежнему окутан туманом, но образ венценосной акслы и ее шипящий шепоток глубоко врезались в память и живут в ней, точно черви-паразиты…
Венценосные обыскивают покинутые людьми хибары, но не находят для себя ничего интересного. Кто-то засовывает в поясные сумки разную мелочовку: севшие батарейки, клочки бумаги, канцелярские кнопки, забытые под койкой носки. Вдруг вечному ученику и трудяге что-нибудь да пригодится?..
Венценосные окружили недостроенную школу. Точно нечисть из преданий землян, они стали расхаживать под стенами, клацая зубами и шипя в нечеловеческом своем раздражении. Как венценосные ни пыжились, но добраться до людей, что до конца Карлика заперлись в подвале — под бетонным перекрытием и за бронированной дверью с часовым замком, им было не по зубам.
Скворцов понял, что о намерении прорваться к Кристо можно забыть. С трудом верилось, что он сам предложил такую глупость. Он ведь знал, что подвал закрывается точно банковский сейф. До рассвета туда и пылинке не проникнуть.
Предложение вернуться в Алехандро было того же толка, что и просьба Реми опуститься на нижние горизонты Большого барьерного рифа, где якобы безопаснее.
Они сами толкали себя в лапы полчищ Хардегена. Они плясали под неслышимую дудку ночных рифов, не отдавая себе в этом отчета.
Скворцов грохнул кулаком об землю в глухом отчаянии.
Они сидели, прижавшись друг к другу, за пыльной стеной сетчатых кораллов. Они не знали, что делать дальше. Ясно было лишь одно: все, что они ни предпримут, произойдет по воле рифов.
Следовательно, в их интересах — оставаться безучастными наблюдателями. Сидеть неподвижно, ощущая, как ультрафиолет пробует кожу на прочность.