— Отец знает о перемещениях сквозь червоточину столько же, сколько и я. И он явно не глупее своей дочери. Так что, думаю, он догадается.
— Я вот что подумал, Мария, — немного взволнованно сказал Герман. — Если мы поняли, что оказались в чужом мире, то, как ты сама сказала, Веровой тоже может это понять. Ну, или кто-нибудь из экипажа. Он ведь почему улетел?
— Понял, что на борту готовится диверсия, и решил не рисковать кораблем и экипажем, — ответила Мария.
— Понятно. А теперь ответь мне, а куда он улетел?
— Обратно к…
Рука Марии вновь замерла на моей голове. Она лихорадочно думала.
— Стой, не хочешь же ты сказать…
— Именно это и хочу сказать, Мария. Им просто некуда лететь! Червоточина еще открыта, да. Но путешествовать из точки «А» в точку «Б», зная, куда попадешь, — это одно, и совсем другое — лететь вслепую. Если они догадаются, что находятся не в собственной солнечной системе, то и улететь через червоточину они могут куда угодно, только не к созвездию Корма.
— И ты думаешь, они не рискнут лететь в червоточину? — засомневалась Мария.
— Я не знаю. Но, как по мне, единственным верным решением было бы вернуться.
— Почему?
— Тут все дело в том, поймут ли они, что попали в чужое измерение, или нет. Если не поймут, то, с их точки зрения, здесь — остатки их родной цивилизации, неизвестные представители которой планировали самую масштабную диверсию за всю историю человечества. Именно поэтому он и улетел. А если поймут, что эта Земля — не их Земля, то и повода улетать сквозь червоточину у них не будет. Они скорее воспользуются ее гравитационными силами, чтобы сделать виток и возвратиться. Есть ли для них разница, какой мир заселять новой жизнью? Так ведь там, за червоточиной, вообще неизвестно, что их ждет. Может, голый космос с пустотой на многие сотни световых лет. А тут, прямо под боком — бесхозная планета с подходящим климатом.
— И я.
— И ты, — согласился Герман. — Ты уж извини, не хочу бередить твою детскую травму, но я не верю, что у капитана Верового нет чувств к собственной дочери. Я могу допустить, что у него с твоей матерью был разлад, о котором они не стали тебе рассказывать. Именно поэтому, возможно, он и пропадал годами в дальних космических экспедициях. Но поверить в то, что отец может позабыть или бросить родную дочь, свою гордость⁈ Нет. Ни за что не поверю.
Девушка молчала. Словно опомнившись, она вновь начала нежно гладить мою голову, но я чувствовал, как тяжело дается ей контроль над собой. Наконец она произнесла:
— Может, ты и прав. Тогда я была слепа. Влюбленность в Коса, навязанная мне Боровским, не позволяла мыслить рационально.
— Не ты первая, не ты последняя…
— Кого еще охмурил старый маразматик? — саркастично заметила Мария.
— Кто еще поддался чувствам, променяв на них холодную голову, — уточнил Герман.
— Ладно, — вернулась к реальности девушка, — со мной все ясно. После смерти Боровского я перестала испытывать чувства, двигавшие мной. Я потеряла ориентир, подвешенный передо мной, как морковка перед осликом. Если честно, стало намного легче жить. Не могу сказать, что приняла эту ситуацию, но меня больше не жжет мысль о Косе. Я смотрю на свое прошлое, как на прочитанную книгу. Интересную, драматическую, может, даже сентиментальную, но тем не менее книгу. Роман, в котором главная героиня не я, а кто-то иной.
— Ментальный контроль — дело подлое, — постарался поддержать подругу Герман. — Не зря это преступление в нашем обществе приравнивалось к убийству. Подавление воли, внушение ложных принципов и чувств — все это убивает личность и рождает нового человека. Человека с заданными характеристиками. По сути — марионетку.
— Но ты и сам промышлял тем же. Не забыл?
Герман горько усмехнулся:
— Мои способности не шли ни в какое сравнение со способностями Боровского. Чипы в моей голове позволяли лишь распознавать эмоции и косвенно, в основном словами и психологическими приемами, влиять на разумы людей. Такие модифицированные люди, как я, были необходимы проекту «Магеллан». Экспедиция в один конец — слишком рискованное мероприятие, чтобы отдавать на волю случая такую вещь, как «человеческий фактор». Позволь заметить, что я, как и все члены экипажа, проходил отбор. На моей модификации настаивало руководство программы. Если помнишь, они подстраховались на случай моей профнепригодности, лишив меня права голоса. Моя миссия, помимо непосредственной медицинской деятельности, была в том, чтобы поддерживать на борту «Магеллана» здоровую рабочую атмосферу. Мои импланты позволяли работать с настроением и ощущениями экипажа, но влиять на их собственный выбор я не мог. Мой максимум — передача мыслей на расстоянии, и то при наличии мощного ретранслятора поблизости.