К слову, перестрелок между сотрапезниками и боровчатами стало за последнюю неделю гораздо больше. Усиливающийся в городе голод заставлял охотников и стражей все чаще покидать высокие крепостные стены и охотиться. Дичи в лесах становилось все меньше, и немногим смельчакам, рисковавшим своими жизнями ради пары белок, приходилось уходить в чащу все дальше и дальше. Многие не возвращались. Горожане уже привыкли к регулярной пальбе в лесу. То тут, то там слышалась короткая трескотня винтовок, не всегда означавшая охоту на дичь. Иногда охотились именно на охотников.
Минометные обстрелы прекратились вовсе. То ли Боровский жалел снаряды, то ли не видел особого смысла в дальнейших обстрелах — мол, «и так сдадутся». Наступило относительное затишье, которое все меньше нравилось Марии и все больше радовало мирных жителей. Постепенно город, пребывавший до того момента в страхе перед страшными бомбежками, возвращался к мирной жизни. Горожане, несмотря на рекомендации военных, все больше времени проводили на огородах. Развернутая еще в самом начале осады конфискация съестных припасов, очевидно, не была тотальной. То там, то тут на приусадебных участках мирных сотрапезников появлялись всходы каких-то растений — какую-то часть зерна люди все же утаили и теперь надеялись хоть на мизерный, но все же урожай.
От Грижи стало известно, что слухи о неприкосновенности кореллов все же просочились в массы. Голодающие люди недоумевали, почему в ход не идут такие большие запасы продовольствия. Кореллов, угнанных из хозяйств под предлогом честного распределения ресурсов, держали в нескольких бараках в западной части города, лишь изредка привлекая самых сильных из них к тяжёлым работам. На их охрану отрядили целый взвод стражников, и те все чаще жаловались на то, что возле этих бараков собираются бывшие хозяева кореллов с требованиями выдать им их скотину.
О свершившемся перевороте пока никто не судачил. Видимо, судьба кнеса, который не показывался на глаза своему народу с самого начала осады, мало волновала сотрапезников. Голод и неизвестность терзали умы горожан куда сильнее.
Пятая неделя осады выдалась довольно спокойной. Казалось, люди смирились со своей участью и открыто не роптали, что наводило Марию на дурные мысли.
— Странно все это… — говорила она пилотам за завтраком. — То эти сотрапезники готовы были бунты устраивать, а сейчас, когда у меня самой желудок к позвоночнику прилипает даже после «сытного» обеда, они сидят тише воды, ниже травы.
Пилоты соглашались:
— Да, не к добру все это…
Разгадка такого положения вещей открылась довольно быстро. В один из теплых вечеров Мария в очередной раз залегла в автодок. Ее срок беременности еще был невелик, но на сильно исхудавшем теле уже отчетливо виднелся животик. В автодок она ложилась все чаще — такими были требования программы по ведению беременности, и я приноровился использовать ее вынужденные отлучки в своих целях.
В тот вечер, перед тем как залечь на диагностику, Мария поручила мне принять наш паек. У плазменной турели дежурил Болотов, а Репей отсыпался после своей смены. В назначенный час я вышел в грузовой отсек и стал дожидаться посыльного. Минут через десять, когда ночь уже накрыла Пустошь, к челноку подошел человек от Грижи. Он передал мне текущую сводку для Марии и наш паек на следующий день. Я отнес пакет со сводкой в кабину пилотов, оставил на нашей маленькой кухоньке нехитрый паек, а сам задумал небольшую вылазку в город. Мне было интересно узнать, чем живут местные жители, о чем судачат, какие ходят в городе слухи. Да и постоянное пребывание в замкнутом пространстве наглухо вкопанного в землю «Ермака» довольно сильно на меня давило. Пилоты хотя бы изредка покидали челнок, заряжая батареи, а я такой привилегии был лишен, поскольку Мария считала временное затишье именно временным.
Убедившись в том, что рядом с челноком никого нет, я вновь снял узкую полоску защиты и вышел на свежий воздух. Огромный купол темнеющего на глазах неба, только подернутого россыпью ранних звезд, сразу очаровал меня. Я на пару минут задержался возле рампы, упиваясь свежим воздухом. Затем, оглядевшись, пробрался к ближайшему двору, стараясь передвигаться бесшумно. У небольшой калитки я на мгновение задержался. Обычно у порога этого сруба сидел престарелый сотрапезник, судача о жизни с соседкой. Их разговоры часто доносились до меня, когда я читал или делал уроки, примостившись на маленьком стульчике у самого края рампы. Этот добрый старичок никогда не делал ничего худого ни мне, ни егерям. Я пару раз видел его и рядом с челноком — старик иногда помогал пилотам грузить тяжелые батареи на телегу. Он часто подмигивал мне и шутил на свой стариковский манер. К военной службе старичок был непригоден, а потому помогал куреню в обороне, как мог — в основном рубил дрова для себя и соседей. Из его сарая до нас частенько доносилось довольно бодрое тюканье топора. Тюк-тюк-тюк… Под это мерное тюканье прекрасно думалось. Было в нем что-то родное, знакомое, словно я вновь оказался в своем старом курене. Лежишь рядом с кормилицей в хлеву, в печке ровно трещит огонь, а на задворках хозяин рубит на ночь дрова. Тюк-тюк-тюк…