Двуногий медленно присел на корточки у самого входа. Не лез в глубь пещеры и не пытался приблизиться. Просто устроился на своём месте, оставив Старику его территорию.
— Живой ещё, бродяга… — тихо, почти беззвучно произнёс он. Голос был хриплым и спокойным. — Крепкий ты. И старый. Долго прожил, уважаю. Кхм, похоже в твоей крови яд.
Он достал нож и зачем-то принялся чистить лезвие. Движения были неторопливыми, привычными и… успокаивающими. Он не смотрел на Старика, не пытался больше с ним заговорить. Просто делал своё дело, словно в пещере никого не было.
Вдруг сознание покинуло Старика, а когда вернулось, он увидел маленький костёр. Пламя осветило жёсткое, обветренное лицо пришельца.
От костра поднялся дымок. Дым шёл не в пещеру — двуногий выбрал место так, чтобы ветер уносил его наружу. Не хотел дымить в логово зверя.
Старик почувствовал слабое удивление. За столько лет жизни в тайге он не встречал людей, которые понимали такие тонкости. Справедливости ради, нечасто он их и видел. Одного даже убил — тот пытался напасть на него, чтобы приручить. Безмозглый глупец.
Двуногий полез в рюкзак. Достал завёрнутый в ткань кусок мяса. Разделал его ножом на небольшие куски, насадил на тонкие палочки и поставил жариться над огнём.
Запах жареного мяса ударил Старику в ноздри.
Организм мгновенно отреагировал. Слюна заструилась изо рта, желудок свело судорогой. Он не ел уже сутки, а до этого — кусок мёрзлой падали. Тело требовало ресурсов.
Но двуногий не смотрел в его сторону. Жарил мясо для себя, переворачивал кусочки, следил, чтобы не подгорели. В его действиях не было никакой демонстративности. Просто готовил еду.
Старик лизнул губы. Яд во рту стал ещё ненавистнее, особенно на контрасте с манящим ароматом.
Двуногий снял один из кусочков с палочки и откусил. Жевал медленно, с удовольствием. Потом снял второй кусок, обмазал травами, вылил что-то из пузырька и швырнул его прямо к морде.
Мясо упало в полуметре от Старика. Такое румяное! С хрустящей корочкой, пропитанное жиром. От него поднимался пар.
Но под запахом жареной плоти чувствовалась горечь. Что-то лекарственное, как растения.
— Жри, — коротко бросил двуногий, не повышая голоса. — Там травы и зелье регенерации. Горько будет, но кровь почистит. Не сожрёшь — сдохнешь к утру. Дело твоё.
Старик принюхался внимательнее. Не отрава. Он слишком хорошо знал запахи ядов — в тайге их было предостаточно. Это было нечто иное.
Двуногий снова откусил от своего куска, не глядя на зверя. В его позе читалось спокойствие и терпение. Он мог сидеть так хоть до утра.
Желудок Старика снова свело. Яд высасывал из него последние силы, а голод добивал. Инстинкт самосохранения взвыл, требуя еды.
Он медленно потянулся к брошенному мясу. Лапы дрожали от слабости, но послушались. Обхватил кусок зубами и втянул в пасть.
Мясо было горячим, сочным, с привкусом дыма от костра. Лекарственная горечь растеклась по языку, заставив поморщиться, но Старик проглотил.
Двуногий кивнул, словно что-то подтвердил для себя. Доел свой кусок, потушил костёр и поднялся.
— Вот и ладно, — буркнул он. — Выкарабкивайся, боец. Всё с тобой будет в порядке.
Человек собрал вещи в рюкзак, закинул его за плечо и направился к выходу. У самого порога обернулся и посмотрел на зверя. Взгляд был спокойным, без жалости или превосходства.
Один хищник смотрел на другого.
Потом он ушёл, растворившись в лунном свете.
Старик лежал в тёмном углу, чувствуя, как лекарственная горечь разливается по телу. Мясо было тяжёлым в желудке, но правильным. Организм жадно хватался за всё, что могло помочь ему бороться.
Сон приходил волнами. То глубокий, беспробудный, то поверхностный, полный странных видений. Ему снились химические запахи и освежённые твари. Снился двуногий с ножом, который сидел у костра и не пытался причинить вред.
Когда Старик проснулся окончательно, солнце стояло уже высоко. Луч света пробивался через расщелину в потолке пещеры, освещая место, где накануне горел костёр. Никаких следов пламени не осталось — двуногий убрал за собой дочиста.
Старик попробовал встать. Лапы дрожали, но держали вес тела. Боль стала терпимой. Зеленоватые прожилки на шкуре поблекли, превратились в тёмные полоски, которые почти не выделялись на фоне чёрной шерсти.
Он медленно выбрался из пещеры, щурясь от яркого света.
Снаружи пахло утренней морозной свежестью и… едкой горечью.
Старик брезгливо сморщил нос. Ветер переменился и теперь тянул с той самой прогалины, где он убил освежёванную тварь. Даже здесь, в километре от места схватки, воздух горчил, оседая на языке привкусом гнилого металла. Запах его собственной территории изменился. Он стал чужим и неправильным.