Мёртвым.
Зверь инстинктивно понял: земля испорчена. Яд той твари впитался в почву, отравил! Вероятно даже грунтовые воды! Дичь здесь не задержится. Обойдёт это проклятое место.
Оставаться здесь — значит обречь себя на голодную смерть.
Старик попробовал сделать глубокий вдох и тут же закашлялся. Рана отозвалась резкой, горячей вспышкой боли. Тело безжалостно напомнило: ты слаб. Ты медленный. Ты не сможешь загнать добычу в глубоком снегу. Любая здоровая косуля сейчас играючи уйдёт от тебя.
А голод уже скреб желудок, требуя топлива для регенерации. Он опустил нос к земле. След двуногого… Тот самый, что принес мясо и лекарство. Он шёл твердо, и за ним шли другие. Целая стая.
От этого следа пахло не просто смертью других зверей.
Старик знал этот запах.
Логика выживания щёлкнула в голове с холодной ясностью капкана.
Его территория сейчас мертва и пуста. Он сам — ранен и не способен к полноценной погоне.
Но там, на востоке, уходит сильная стая, которая умеет убивать, но не съедает всё без остатка.
Двуногие протаптывали широкую тропу — по ней идти куда легче.
Для него они стали движущейся кормовой базой.
Старик не бросил свою территорию из прихоти. Он просто временно менял стратегию. Надо идти за теми, у кого еды в избытке.
Он переступил через невидимую границу своих владений без тени сожаления. Инстинкт гордого собственника уступил место расчётливому инстинкту падальщика.
Выжить важнее.
Шёл осторожно, прячась за стволами деревьев, используя каждую складку местности. Расстояние держал большое — достаточное, чтобы услышать, если они остановятся, но не настолько близкое, чтобы его заметили.
Двуногие не спешили и часто останавливались — видимо, высматривали что-то или кого-то, что давало Старику шанс не отстать.
Через километр он наткнулся на первую находку.
В небольшой ложбинке между ёлками лежала туша. Огненный волк. Тварь была мертва, кто-то насмерть пробил её копьём.
Но самое важное — она была свежей. Убили меньше часа назад.
Старик осторожно приблизился. Принюхался. Никакого зловония, как от той твари у него на территории. Эта пахла обычно.
Он вцепился зубами в заднюю лапу и потащил тушу под густые ели. Там, в укрытии, можно было есть спокойно.
Сытное мясо! Старик заполнил желудок за несколько минут.
Доев, снова отправился по следу.
Через полкилометра нашёл вторую тушу. Потом третью. Двуногие шли через лес и методично убивали всех тварей, которые нападали на них. Для них это была охота. Для Старика — пир.
На второй день пути, когда брюхо было полным, а уверенность вернулась, зверю стало скучно. Он брёл по следу стаи, чувствуя себя хозяином положения.
Впереди, на поваленной сосне, что-то белело.
Старик замер. Ветер донёс слишком чистый для леса запах. Пахло чем-то… мышиным.
На ветке, нависающей над тропой, сидел мелкий зверёк. Белоснежная шкурка, бусинки глаз.
Горностай.
Обычно такая мелочь при виде Старика исчезала в снегу за долю секунды. Инстинкт самосохранения работал безотказно: видишь «лесного чёрта» — беги или умри.
Но этот не бежал.
Мелкий наглец сидел на ветке, демонстративно вылизывая переднюю лапку.
Он даже не смотрел на подошедшего хищника!
Чистил шёрстку, прихорашивался, поворачивался то одним боком, то другим, словно красовался перед невидимым зрителем.
В груди Старика шевельнулось глухое раздражение.
Его игнорировали!
Эта белая крыса вела себя так, будто она здесь вершина пищевой цепи!
Голод тут был ни при чём — зверь был сыт. Дело было в принципе. В тайге неуважение карается смертью.
Старик подошёл ближе и глухо зарычал.
Горностай прервал умывание, лениво повернул голову и посмотрел прямо в глаза! Во взгляде чёрных бусинок читалась…
А? Насмешка?
Он зевнул, показал крохотные острые зубки и вернулся к чистке хвоста.
Это было последней каплей.
Мышцы Старика взорвались движением. На короткой дистанции он был быстрее кобры.
Прыжок. Сильный удар лапы и щелчок челюстей.
Старик почувствовал, как клыки сомкнулись на хрупком тельце. Он ожидал хруста костей, брызг тёплой крови, писка агонии.
Пуф.
Вместо плоти зубы прокусили пустоту.
Белая шкурка в его пасти внезапно распалась на клочья тумана. «Горностай» рассыпался снежной пылью, которая мгновенно истаяла в морозном воздухе. Ни крови. Ни запаха смерти. Ничего.