Ромка опять вышел на главную улицу, осмелился даже пройти мимо Нюшкиных окон, но и тут никого не увидел: окна были задернуты белыми занавесками. Ему стало тоскливо. Ну зачем Нюшка дочь Мордовцева, самого главного браконьера? Пусть бы кто другой был у нее отец, тогда здорово было бы дружить… И чего она живет с ним? Бросила бы его, убежала бы и жила себе самостоятельно. Или в детдом поступила бы, живут же другие. Разве ж это настоящий отец — браконьер? Стыдиться только из-за него…
Ромка приуныл. День прошел так интересно, а заканчивается совсем погано. В ночной дозор на озера еще не скоро, времени — уйма, и не придумаешь, куда его девать. А чего же Сергей Иваныч с ребятишками не идут? Интересно, кто это лосиху у черемухи завалил?
Смеркалось, и обычные деревенские звуки становились громче, отчетливей. Из центра села, от почты, докатывался басовитый голос радиодиктора, где-то далеко-далеко, скорей всего на машинном дворе, застучал трактор.
В соседнем дворе зазвенели тоненькие голоса: малыши играли в прятки — лучше сумеречных часов для этой игры не выберешь.
Дома мать уже подоила корову, заперла в курятнике кур и села за стол в передней читать.
Ромка побродил по двору, подивился на багряно-огненное пламя в окнах дома напротив, на розовую крышу, на светлые облачка у горизонта — заря падала ясная. Во дворе сильней запахло свежим сеном и парным молоком. В странном оранжево-синем воздухе вечера призрачно колыхались тени, и с озер глухо-тоскливо доносились какие-то неземные звуки.
За книгой мать сидела недолго. Она вышла за ворота, зябко поежилась и встревоженно посмотрела вдоль улицы.
— Где это наш отец запропал? Ты его с полдня так и не видел?
Ромка не ответил. Он смотрел влево, за околицу, и дивился: от леса медленно шли люди. Сергей Иваныч, Саня, Венька и еще кто-то четвертый несли носилки из двух жердей. На жердях что-то лежало.
Ромка еще не успел сообразить, почему так тихо и осторожно идут люди, а носилки уже приблизились.
Мать не закричала, не заплакала. Она сорвала с плеч платок, швырнула его в сторону и побежала к носилкам. Ромка понял, кого несут: мать давно ждала этого.
Глава XV
Три дня после операции вместе с матерью высидел Ромка у больничной койки, каждую минуту ожидая и надеясь, что отец наконец-то придет в сознание, взглянет ясно и улыбчиво, как прежде. А вот сейчас, когда отец и вправду открыл глаза, Ромка вдруг испугался.
— Мама!
Мать поспешно вошла в палату — отлучалась к медсестре за лекарствами.
— Ариша…
Голос у отца еле слышный. Мать коснулась ладонью отцовского лба.
— Ну вот, ну вот и очнулся, Володя… Ромка, жив ведь отец-то, жив!
Отец обвел взглядом белый потолок, повернул голову — глаза у него мутные, малоподвижные. Ромке стало невыносимо горько. Лицо отца неузнаваемо изменилось: втянутые щеки, острые скулы, под глазами — желто-синюшная кожа. Ромке было жутко смотреть на отца, но нельзя же отвернуться, даже чтобы спрятать слезы. В глаза словно песку насыпали, а во рту — полынный сок.
Отец взглянул на свои руки — восковые, они лежали на груди недвижно. Он прошептал невнятно:
— Руки убери…
Ромка не понял. Отец с нетерпением повторил:
— Руки убери, не покойник я…
Мать взяла руки отца, раз и два прижала их к своим щекам.
Отец не хотел молчать. Ромка снова услышал его голос — скрипучий и слабый:
— Видишь, Ариша, как я в яму свалился…
— Зачем ты придумываешь? Это они тебя так, да? Эта троица?
— В яму, на лосей такая яма… Удачно свалился, кости, видать, целы.
Отец застонал, закашлялся. Мать вытерла ему полотенцем губы.
— Звери они, а не люди!
Отец перестал кашлять, попросил пить. Мать подцепила чайной ложечкой воды из стакана, влила ему в рот. Отец неохотно сознался:
— Осмелились, гады…
— Роман, сходи за врачом.
Главный врач больницы что-то писал в ординаторской на больших листах бумаги. Едва Ромка сказал: «Очнулся…» — он отшвырнул ручку, резко встал.
— Давно? — и мотнул полами халата уже в дверях, быстро пошел по коридору.
Ромка вслед за ним прошел в палату, где лежал отец, притих у двери. Глаза отца были опять закрыты, и Ромка похолодел: неужели умер? Но главный врач, не выражая беспокойства, нащупал у отца пульс и коротко кивал острым носом, словно клевал что-то. Наконец он опустил руку отца на одеяло, последний раз кивнул.