И тогда уже Сарафи, едва услышала слова песенки, сказала, что здесь сомнения быть не может:
- Ничего не знаю про ваши формулы и как вы их сочиняете, но эти слова наделены чьей-то болью, которую я чувствую, и которая так велика, что мне ее не поднять.
Тогда уже все задумались, потому что когда кому-то нужна помощь, не следует прибегать к счетным палочкам. И вот, когда Мариам раскрутилась на месте подобно вихрю, что она увидела:
ЖИЛЬБЕРТА
Однажды Великая Охотница допустила появление в мир человека, которого полюбила не как всех. Ничего странного, такое случалось не однажды. Девочку звали Жиль, она стала видеть раньше обычных детей и больше их, но уточки на простыне стали первым ее впечатлением. Аллергия на клубнику обнаружилась в четыре года.
С тех пор как она родилась, прошло много времени, так много, что содержание глаз всех дважды переменилось. Ее родители произвели на свет еще двух сыновей и дочь. Однажды весной у них умер младший сын из-за врачебной ошибки и глаза всех сменили содержание. Тогда никто не забывал звонить матери или друг другу. Но вот еще второй мальчик попал под грузовик, у Жиль осталась только одна младшая сестра. Ее, Жиль, не отпустили тогда в школьную поездку на самолете.
Мама Жиль стала очень беспокоить своих близких, поскольку глаза ее не смогли сменить содержание с утратой второго ребенка, и она умерла тоже. Жиль осталась с отцом и маленькой сестрой Германикой. В то время, если встретишь кого-то из них в магазине или на улице, видно, как они ищут, высматривают содержание для своих глаз.
Вскоре у отца сильно испортилось зрение, так сильно, что ему пришлось оставить всякую работу, и юная Жиль стала работать за всех. Она нашла щенка на улице, и так обрадовалась подарить отцу собаку, что не заметила ошейника. Хозяева нашлись через неделю и отняли щенка, осыпав отца оскорблениями. Когда они удалились, отец потянул к себе поводок и, нащупав пустой карабин, стал незаметно плакать, таким нашла его дочь. Через два дня она одолжила денег у водителя школьного автобуса и купила настоящую собаку-поводыря, отец немного утешился. Собаку назвали Май. Он так смотрел на хозяев, что казалось, знает, как все было до него.
Прошло еще достаточно времени, чтобы сменилось содержание глаз всех живущих под небом или, правильнее сказать, на его дне. Глаза Жиль и ее близких, тоже наполнились, заросли. Сын родил внука своему отцу, старик гулял с Маем и внуком, потому что сошел с ума, когда маленькой Германике было три года. Он почему-то никогда о ней не помнил.
- Тебе тоже надо родить мне внуков, - сказал он Жиль.
Он как бы хотел, чтобы она освободила глаза от ненужных теперь наростов, и кто-то новый мог стать их содержанием. Старик теперь видел, что это хорошо, он утешился в своем безумии. Прошло еще какое-то время, и он умер в психиатрической клинике совершенно счастливым в своих внуках и внучках, каких родил ему его мертвый сын.
Май вернулся домой и осторожно искал стать наполнением глаз своих маленьких хозяек. Он быстрее наполнил глаза водителя школьного автобуса, который удочерил девочек, чтобы они не попали в приют. Время шло, глаза всех то открывались, то закрывались. У матери водителя автобуса была заслуженная дача, там на исходе лета подох Май под семилетней яблоней, которая пережила его на год. Время шло, глаза моргали. Когда Германике настал шестнадцатый год, Жиль была полевой медсестрой третьего авгуриона, она летала на Колибри 300, самом проворном.
Когда война кончилась, глаза всех так растянулись, что не многие смогли их наполнить по сердцу. Жиль принесла домой фотографию никому не знакомого мужчины в форме лейтенанта ауспиции и смотрела на него своими глазами. Но было ясно, что содержание этой фотографии приостановлено.
- Говорят, люди, которые придумали птиц, и у нас, и у них, сейчас герои, - сказала Жиль однажды восьмого марта за праздничным столом, - От всего сердца я желаю им смерти и самой худшей, и так, чтобы прежде умерли их близкие у них на руках с лужицами в глазницах от того оружия, что они сделали! Пусть болеют худшими болезнями их дети и умирают у них на руках. Чтобы они обязательно узнали, как это, когда у тебя рвота при виде того, кто тебе дорог.