Она собрала всю деревню и снизила звонкий голос, и ее было хорошо слышно под проливным дождем:
- Я знаю, как отпустить нам нашу вину с острова, и как отпустить вину каждого.
- Говори! - отозвались виновные, - Пусть Ногари говорит, дочка вождя!
- Я узнала, что в лесу поселился зверь!
- Ногари, что ты говоришь? Все без того знают, что Ибо Санори поселился в лесу и убивает животных. И еще Говорящие Руки.
- Точно, убивает, но не ест, - продолжала Ногари, - Это от того, что он как Две, питается виной и голоден. И еще, рядом с ним, растения обретают разум и могут говорить. Я была в лесу и слышала, как папоротник сказал мимозе:
- Я виноват перед тобою! – а мимоза и спрашивает:
- Какая же вина твоя, любимый? – а сама на всякий случай половину листьев свернула.
- Я не предохранял себя, - сказал папоротник.
- Все папоротники одинаковы, - сказала мимоза и все листья предохранила.
- Что было дальше, Ногари! – не выдержали вокруг, поскольку нутром чуяли недобрый конец истории.
- Тогда Санори съел мимозу! – сказала Ногари.
- За что мимозу! – закричали женщины, - Мимозу!
- А потом... – Ногари сделала шаг, многозначительно глядя под ноги, и продолжала, - Я поняла, что Санори питается не виной, а унынием.
И народ Манифу вспомнил Двух, которая носила вину всех, а лицо ее светилось от радости.
Тогда вождь возвысил голос и сказал:
- Ногари, дочь моя, права быть может не во всем, но сколько можно унывать Манифу. Распрямите руки, удлините рты и радуйтесь. Мы сделаем праздник и будем радоваться. Отныне, на ком замечена будет печать уныния, должен сидеть под погребальной хижиной под защитой предков и не выйдет до первого счастья.
И все похвалили Ногари, умную дочку вождя. Но все это она придумала, лишь потому, что хотела придумать. И когда забили барабаны, она ощутила тяжесть в животе и поняла, что подарила народу Манифу червивый орех. Она плясала не меньше других, но колени ее слабели. Она удлиняла рот, но отводила глаза.
Неистовый праздник перепугал животных в лесу и рты удлинились на лицах Манифу, но уже следующим утром, кто-то прятался под погребальной хижиной.
А Ногари убежала с праздника, потому что раньше других поняла, что уныние, это не корзина с фруктами. И уныние было с нею.
Не грузись моя веточка
Отяжелела деточка,
Потяну минуту
Все прощу кому-то.
И когда стихли звуки праздника и барабаны устали, вождь увидел, что все Манифу сидели под погребальной хижиной, кроме тех, кто был рядом из-за нехватки места. И вождь сказал:
- Разве мы забыли, что Санори женщина? Убъем его! Отныне не вкушу хлеба, пока это копье не пробьет его белую шкуру.
Тогда все исполнились ярости и взвились. Бой барабанов искривил лес. Предчувствие крови на острие копья.
Барабаны потеряли очертания под ударами бивших и линии выпрямились на лице Маизи, дочки шамана, она призывала духов разбитого улья – страшных в своем пробуждении. Санори, заломи руки. Чудовище выйдет из-под лианы, выйдет из-под черепахи, из уст желтой змеи. Старухи вспомнили заклинания предков и изменили голоса. Санори, заломи руки! Вот так будешь ты в агонии, вот так будет кровь твоя на острие копья, барабаны потеряли очертания под ударами бивших, под проливным дождем воины слились в танце.
Очень много дождей тому назад была война у народа Манифу, с тех пор никто не тревожил духов разбитого улья. Теперь побледнели женские лица, когда эти духи вышли из лесу и наполнили легкие воинов и глаза их стали красными, как тлеющие угли, как на рисунках в пещере предков. Вся домашняя птица умерла в ту минуту.
Все воины крикнули что-то странное, чего и Маизи не могла разобрать, и голоса их были похожи, как волна разбивается о скалы. И казалось, что у них стало по шесть рук и в каждой было копье, а одна показывала в лес. Они понеслись по лесу, как брошенные камни.