- Что говорят твои руки? – спросили его однажды.
- Иногда говорят – да, реже - нет, бывает, говорят – подожди.
На месте, где он сидел было много потрепанных стручков дикой фасоли, потому что его руки, никогда не хотели молчать. Даже когда он говорил с людьми, его руки то и дело нашептывали ему через бобовые семечки короткие двустишия.
Однажды шаманка Наизи научила детей, чтобы те подслушали руки белого человека. Девочка с большими зубами сильнее других стремилась подслушать тайну говорящих рук. Вот что она услышала сквозь шелест бобового стручка:
«Что человек произошел от обезьяны, в этом нет никаких сомнений, и вот почему. Люди делятся на два вида, люди и обезьяны. Разницу уловить очень трудно сначала, но скоро увидишь, как это очевидно, как то, что я вижу тебя.
Разница между человеком и обезьяной, если обезьяна съест змею, то змея заползет ей в хвост, а если человек съест, то ему она заползет в руку.»
Тотчас дети рассказали всей деревне, что Говорящие Руки назвали Наизи обезьяной. И хотя ничего такого руки не говорили, но Наизи обиделась. Она нашла утешение в своей обиде, и духи разбитого улья слышали, как хлопала ее незапертая дверь.
В деревне Манифу всегда ужинали вместе у большого костра. После ужина, как обычно, пели песни:
«Если прислушаться к раковине Саммы, напрасно говорят, будто в ней слышен океан. Нет в ней никакого океана. Просто в ней сидит дух, дух раковины, великий Самма, и зовет своего хозяина. Будь хозяином Саммы, раковина станет твоим домом.
Мой дом здесь. А в этой раковине мог бы жить ты, ты приходил бы в гости ко мне, и мы ели бы с тобой полюсами и пели песни, твои и мои.»
«Великая сестра обращает завистливых в колосья пшеницы двузернянки. Они кругом стоят у меня в вазах. Я смотрю на них и думаю, когда мои дни прервутся, может и меня кто-нибудь поставит в вазу.»
«Каждый хотел бы иметь камушек с дырочкой, чтобы повесить его на шею с улитками. Потому что такой камушек хорошо смотрится между грудей, таких, как мои, если еще с листьями дерева кохи на плечах, очень хорошо.
Это во всяком случае понятно, потому что все родились из таких камушков, и все вернутся в дырочку рано или поздно. Так что у каждого на груди чья-то смерть. На твоей моя.»
«Далеко в океане, в тех местах, куда не любит заглядывать солнце начинается болото - великое болото Паупака и даже хуже. Людям там очень холодно, они лезут в трясину чтобы согреться, такая викторина. Но есть и плюсы, из трясины не выбраться, так что добытого не отымут.»
- Сколько так простоишь? Я буду считать…
- А так можешь?
- Знаешь, как ты ходишь? Только не обижайся, вот как ты ходишь… вот так…
- Дети, тихо!
Потом заговорила старуха. Обычай Манифу требовал, чтобы перед отходом ко сну, самый старший в деревне возвысил голос. Сначала она откашлялась.
- Всегда найдется кто-то, именно незадачливый, кто будет заниматься тем, что никому не нужно. Такая совершенно никчемная ерунда. Будет ковыряться, возводить и придумывать на пределе изворотливости, переживать, расчесывать одно и то же место на затылке. И торопиться будет, чтобы успеть. А то еще помочь попросит, подержать что-нибудь, его подержать, подстраховать. Так будешь оглядываться, краснеть и торопить его, чтобы никто тебя не увидел за этим занятием, да еще в такой компании.
А потом смотришь, недоделал и нет его. Спросишь, где он? А говорят, умер, глупо, придавило или сел на морскую колючку. И смотришь на его начатое, как на природное увечье, и смотреть неудобно как-то. А еще через день, на этом месте кто-то полезное хочет построить. И вот видишь, как падает возведенное с таким кропотливым трудом это никчемное, и отвалились и покатились его неблагообразные побрякушки и неуместные украшения. Никто не считает себя таким, но каждый таков, все такие.