Прошла ночь, и начался день. Набережная, на которой они стояли, сделалась оживленным местом. Иные шли в одну сторону, а другие в обратную, и все задевали девушку, так что постоянно ей приходилось поправлять на себе одежду, а мастера не задевали, хотя он стоял, как она, в потоке людей и гуще потока.
- Найди мудрость, - сказал ей мастер, - Когда научишься смирению, тогда никто не заденет тебя.
Они стояли, подобно двум медным статуям, так что иные, наталкиваясь, бросали фразы, наполненные злобой, но с каждым оскорблением она чувствовала, что становилась легче. Закончился день, и прошла ночь, и снова они скребли толпу людей, которые за это хотели оставить тут свой гнев. А к середине недели прохожие, уже зная, что они давно тут стоят, стали проявлять открытое раздражение.
- Отошли бы на газон и там стояли! Стоят!
- В самом деле! Не там ли стоят все статуи, шли бы на газон.
А иные, видя, что слова не действуют, стали плевать в них. И всякий плюющий думал, что этим плевком облегчает себя, но на другой день ему требовалось больше для облегчения. А они продолжали терпеть это все. Так стояли они до пятницы.
- Долго ли еще, мастер, это не выносимо! – сказала девушка с первыми плевками этого дня.
А ближе к ночи, их взяли на прицел мальчики трудного возраста.
- Твой Бог милостив к тебе, - ответил мастер с улыбкой, - вот идет наше избавление.
Дети вымазали им лица шоколадом, разожгли под ногами увольнительные матросов, оскорбляли их и друг друга, положили мастеру в кимоно краба и хотели порвать ее одежду и надругаться, но этого не потребовалось.
- Довольно мастер, - сказала девушка, а дети отбежали на газон, - три тонны.
- Невероятно, вчера было еще семь, а сегодня сразу три.
- Я уже могу ходить.
- С тремя тоннами ты будешь ходить как слон, - сказал мастер, забрасывая краба в море, - постоим еще.
- Слушаюсь мастер, - ответила девушка, и с этими словами скинула еще тонну.
А на рассвете она прикрыла глаза ненадолго, и, открыв их снова, увидела, что стоит одна, а мастера уже нет. Тогда она поступила на корабль матросом и с каждым днем становилась все легче от того, что с покорностью выполняла все приказания. Однако она была еще очень тяжелой.
Она работала на кухне, под начальствующей там злой поварихой, которой злоба родилась прежде нее и опережала ее на всех поворотах. Однажды эта повариха спустила свой гнев на тяжелую девушку, даже облив ее горячим какао. И своим смирением девушка стяжала в ту же минуту много легкости. А повариха сначала ощутила тяжесть в ногах, затем она упала и пролила кровь из ушей и носа.
- Раб не больше господина своего, - сказала девушка, - вам не вынести моих тяжестей.
Тогда все решили, что девушка колдунья и более никто не повышал голос на нее, и снова она стала тяжелеть. Все-таки ей приходилось спать на стальном полу, и пол под ней прогнулся к тому времени, как их корабль вошел в Красное море.
Когда она ступила на родной берег, один египетский мальчик спросил ее, наслаждаясь фиником:
- Тебя выгнали с корабля за твою смешную походку?
- Не за это, а за то, что я очень тяжелая.
- Я же это и сказал, – возразил малыш.
- Не могу с тобой согласиться, – сказала она с грустью, - А то останется от тебя мокрое место.
- Ты что тяжелее Египта?
- Что ты. Если бы я была тяжелее, Египет перевернулся бы.
- А Египет тяжелый?
- Очень тяжелый.
- А если бы Египет был еще тяжелее, кто бы тогда перевернулся?
- Тот, кто носит Египет, наверное, – ответила она, улыбнувшись, и вдруг почувствовала, как, сказав это стала легче. И пока она продолжала думать об этом, не заметила, как мальчик исчез, а на месте, где стояли его ноги, продавилась набережная, и трещины удлинились до десяти локтей. И оглянувшись вокруг, она не смогла, стараясь, найти этого ребенка.