— Монблан опять отказал, — произносит он вслух, обращаясь к статуе, и голос звучит хрипло, устало. — Тысяча сто двадцать восьмое письмо. Он даже больше не читает их, наверное. Просто отправляет обратно с одним и тем же ответом: "Отказано".
Пауза. Тишина. Только ветер шуршит листьями роз.
— Я предложил сто миллионов на этот раз, — продолжает Каин, и усмехается, но в этой усмешке нет ничего весёлого. — Думал, может, жадность пересилит. У них там, в нижнем городе, вечно денег не хватает. Но нет. Он не продаётся. Упрямый ублюдок. Что же ему от тебя было нужно?? Жаль конечно твой отец перед смертью так и не рассказал… Сдох от страха, как только меня увидел… мерзкий червяк… И в кого ты такая малышка смелая была?..
Он открывает глаза, смотрит на статую, и внутри что-то сжимается от безысходности.
— Я хочу, чтобы ты была здесь. Рядом со мной. Понимаешь? — голос срывается, становится тише, почти шёпотом. — Не на том грязном кладбище, где даже могилы нормальной нет. Здесь. В розарии. Где я могу прийти, сесть рядом, поговорить с тобой. Где ты будешь в безопасности.
В безопасности. Какая ирония. Она умерла, а он всё ещё пытается её защитить. Ведь тогда он не смог…
Каин тушит сигарету о землю и тут же достаёт новую, прикуривает. Руки дрожат, и он сжимает зажигалку сильнее, чтобы скрыть это. Слабость. Он не имеет права на слабость. Не сейчас. Не после всего, что сделал.
— Если бы я поверил тебе тогда, — произносит он, и каждое слово даётся с трудом, потому что он произносил их в голове тысячи раз, но вслух они звучат ещё более разрушительно. — Если бы не был таким ублюдком, не орал на тебя, не обвинял... ты бы была жива. Если бы не повез тебя знакомится… Не сказал Джуго… Не потерял бы себя от той дряни, которой они меня накачали… Мы бы были вместе. У нас бы, может быть, уже был ребёнок. Может, ты бы носила мою фамилию. Может, ты бы улыбалась мне по утрам, а не лежала мёртвой в земле.
Тишина. Статуя не отвечает.
Каин затягивается сигаретой так глубоко, что дым обжигает горло, царапает, и он кашляет, но не бросает. Боль помогает. Физическая боль всегда помогает заглушить ту, что внутри.
— Я жалею, — шепчет он, и голос ломается окончательно. — Я жалею каждую гребаную секунду. И я не знаю, как дальше. Не знаю, как жить с этим. Юна…
Ветер усиливается, проникая сквозь открытые окна и лепестки роз срываются, кружатся в воздухе, оседают на землю, на его плечи, на статую. Красные. Как кровь. Как та кровь, что была на его руках, когда он метил её мёртвое тело в морге.
Он помнит тот момент до деталей. Как заставил себя уйти. Как не хотел, но боялся того желания, что она в нем будила в этой грязной комнате для свиданий. Каких трудов ему стоило выйти оттуда. Его альфа не хотел отпускать.
Как он почувствовал жжение метки пока ехал домой, как все мысли сразу в голове замелькали лишь о ней... Только о ней. Он о Лауре даже и не подумал в тот миг... Да и до этого он о ней не думал. Все дни на пролет и в бреду в больнице, только она перед глазами. Все эмоции от ненависти и до одержимости принадлежали только ей... Как в тумане понёсся обратно и как адвокату звонил. Все каленым железом в памяти на вечно.
Как холодна была её кожа. Как его альфа рвался её согреть… Ведь альфа всегда должен греть свою омегу. Он обезумел, не понимая, что её больше нет.
Как её шея не пахла так тонко, что её запаха было не разобрать среди химикатов и смерти. Как его клыки разорвали плоть, оставляя метку, которая никогда не будет работать, потому что она мертва. Но ему было всё равно. Он должен был это сделать. Должен был пометить её, даже мёртвую, потому что она его. Только его. И даже смерть не отнимет её у него.
А потом пришёл спецназ. Газ. Темнота. И когда он очнулся, её уже увезли. Похоронили без него. И Монблан стал её опекуном. Ублюдок мстит ему. Выкупить у государства право на преступника не просто, но он сделал это за огромные бабки.
Каин сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, и он чувствует, как кожа лопается, как тёплая кровь стекает по пальцам. Боль. Опять боль. Но она ничего не меняет.
— Я приду к тебе скоро, — говорит он статуе, поднимаясь на ноги и отряхивая землю с джинсов. — Обещаю. Я найду способ забрать тебя оттуда. Даже если придётся убить Монблана. Даже если придётся сжечь весь нижний город дотла. Ты будешь здесь. Со мной.
Он разворачивается и идёт по тропинке обратно, не оглядываясь, потому что если обернётся, то не уйдёт. Останется сидеть там до утра, до вечера, до следующего дня, как уже делал не раз.
Дверь розария скрипит, закрываясь за ним, и этот звук эхом отдаётся в пустоте, которая осталась в его груди на месте, где когда-то было сердце. Теперь его там нет. Потому что оно навсегда в её руках. Под двумя метрами земли.