Мы шли по аллеям, и звуки наших шагов гулко отдавались в звенящей тишине парка. Везде горел свет, играла тихая, мелодичная музыка, а операторы аттракционов, вышколенные и бледные от осознания того, кто именно пришел в парк, запускали механизмы по одному лишь кивку охраны Дезы.
Кай светился от счастья. Он тащил Каина от одних машинок к другим, заставлял его садиться вместе с ним в тесные кабинки, и, что самое поразительное, Каин покорно соглашался. Глава клана сидел в розовой машинке для дрифта, крутя руль под заливистый смех своего сына.
Я стояла у ограждения, сжимая холодные металлические прутья так сильно, что побелели костяшки пальцев, и не могла оторвать от них взгляда. Моё сердце пело и плакало однавременно, потому что сейчас я сомневалась в правильности своего решения скрыть ребенка. Но сознание в противовес ставило все что привело к этому решению и мысли бились в голове. Сейчас ничего изменить уже нельзя но даже это понимание не успокаивает бушующие в голове споры.
Позже, когда Кай устал носиться между тирами и горками, Каин купил ему огромную, переливающуюся розовую сладкую вату. Мальчик вцепился в нее двумя руками, откусывая большие куски, пачкая щеки сладким липким сахаром.
— Пойдем на колесо, — Каин подошел ко мне, останавливаясь так близко, что я ощутила жар, исходящий от его тела. Его запах поглощал меня. Терпкий, властный, пропитанный чем-то темным и одновременно до боли родным. Стоило ему оказаться близко, как он мгновенно бил по рецепторам, из-за чего внутри всё сладко изнывало.
— Он боится высоты, — тихо ответила я, кивнув на Кая, который уплетал вату, сидя на скамейке неподалеку под присмотром двух громил из охраны.
— Я знаю. Он останется здесь. С моими людьми он в абсолютной безопасности. А мы пойдем. Нам нужно поговорить, Юна.
От одного его тона нервная дрожь скользнула по телу. Воспоминания поползли по позвоночнику от его слов. Кажется, сейчас он словно взывал не только ко мне но и моей омеге.
Оставив Кая с охраной, мы подошли к огромному колесу обозрения. Кабинки здесь были открытыми, совсем как тогда. Забравшись внутрь, я села на скамейку, и Каин тут же опустился рядом. Не напротив, а вплотную ко мне, прижимая своим массивным бедром. Механизм дрогнул, и мы начали медленно подниматься вверх, оставляя землю и огни парка далеко внизу.
Ветер на высоте был пронизывающим. Я поежилась, чувствуя, как холод пробирается под легкую куртку. Заметив это, Каин молча обхватив меня за талию, рывком притянул к себе и его руки сомкнулись на моем животе, словно стальные тиски, не оставляя ни единого шанса на побег. Жар его мощной груди опалил мою спину, а от дыхания по шее побежали мурашки.
— Я скучал по тебе, маленькая моя… Раз сто приходил в каждое место где мы были вместе. Кафе, это колесо, загородный дом… Квартира где еще лежит все так как ты оставила… — его голос прозвучал над самым моим ухом, хриплый, надтреснутый, словно каждое слово давалось ему с физической болью. — Каждый чертов день без тебя был пустым. Я перерыл весь город когда вышел из больницы. Я был готов сжечь его дотла, только чтобы найти тех, кто забрал твое тело. А ты… ты была жива. Всё это время. Ты дышала, растила моего сына. И пряталась от меня в этой выгребной яме.
Я закрыла глаза, потому что боль в его голосе была острой, как раскаленное железо. Это было как гвозди, забиваемые прямо в сердце. Он не кричал. Не злился. Но эта сдержанная, глухая агония в его словах ранила глубже, чем любое оружие.
— Я боялась, Каин, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает от подступающих слез. — Ты помнишь, кем ты был? Ты помнишь, что ты со мной делал? Я была для тебя мусором. Я думала, что ты убьешь меня, если узнаешь о том, что жива. Думала, что ты и Лаура… Что вы вместе. Еще конечно был и вариант, что отберешь ребенка и выкинешь меня на улицу или будешь наказывать используя как обещал. А я ведь не смотря на все что было между нами так боялась этой боли ведь сердце по тебе скучало и болело.
— Никогда. Никогда не причиню тебе боли, — он зарылся лицом в мои волосы на затылке, шумно, судорожно вдыхая мой запах. Его пальцы на моей талии сжались так сильно, что стало больно, но эта боль приносила странное облегчение тем, что была реальной. — Я изменился, Юна. Я выжег в себе того ублюдка, который причинял тебе боль. Слышишь? Я открывал эти центры, я помогал не истинным, я делал всё это, только чтобы заглушить вину перед тобой. Чтобы доказать, пусть даже призраку, что я достоин быть твоим альфой. Достоин тебя.
Его слова едкими нитями проходили по сознанию, впитываясь в саму душу. Я повернула голову, встречаясь с его потемневшим, горящим взглядом. В нем больше не было той надменной жестокости. Только отчаяние и безграничная, всепоглощающая одержимость.