Глава 3. Безысходность
— Врачи бессильны.
Эти слова как гром среди ясного неба звучат в кабинете брата, и я ярко ощущаю, как меня начинает трясти. Перед глазами темнеет, словно кто-то медленно выключает свет в комнате, и я пытаюсь зацепиться взглядом за что-то, за стол, за лицо Мирея, но всё плывёт, расползается по краям.
— Как это..? — голос звучит чужим, не моим, и я не понимаю, как вообще могу говорить, когда горло сжато так, словно мне туда суперклей налили. — Мирей... Они говорили же... говорили про инновационные методы? Неужели ничего?
У меня во рту пустыня. Язык заплетается как у пьяной, и я не понимаю, как не ошибаюсь в словах, когда говорю, потому что губы не слушаются. Дрожат. Каждое слово проталкивается через комок в горле, который становится всё больше, всё тяжелее.
— Они попробовали их все, — голос мужчины звучит глухо, устало. Он стоит у двери, сжав руки перед собой, и смотрит на меня так, будто боится, что я сейчас сломаюсь окончательно. — Всё, что можно было испробовать... Юна!
Перед глазами темнеет ещё сильнее, и я сползаю по стене, где стояла. Хватаю отчаянно воздух ртом, но его не хватает. Лёгкие горят, сжимаются, отказываются работать, и внутри поднимается паника. Холодная. Липкая. Мне хочется кричать. Рядом присаживается Аргон и хлопает меня по щекам, резко, больно. Кожа сразу вспыхивает жаром.
— Дыши! — его голос пробивается сквозь туман в голове. — Мир, воду неси!
Слышу топот, быстрый, и чувствую через минуту, как брат пытается меня напоить водой, прижимая стакан к губам. Делаю глоток, давлюсь, кашляю, потому что вода идёт не туда. Но пью, потому что горло пересохло до боли, и когда каждое слово царапает изнутри. А затем брат подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу, и усаживает в своё кресло, поглаживая по голове. От этого прикосновения на глаза наворачиваются слёзы. Жгут. Но я не даю им пролиться, потому что если начну плакать сейчас, то не остановлюсь.
— Ч-что нам теперь делать? — спрашиваю, стискивая подлокотники кресла так сильно, что ногти трещат. — Что они говорят вообще?
В груди щемит надежда, тонкая, хрупкая, как стеклянная нить, что есть ещё хоть что-то... хоть один вариант, хоть какая-то зацепка, за которую можно ухватиться и не упасть окончательно.
— Мы пробовали все варианты и комбинации крови, что есть, — Мирей замолкает, и я вижу, как его челюсти сжимаются, как он смотрит мимо меня, и в его глазах что-то тяжёлое и мучительное мелькает. А у меня внутри всё сжимается от страха, потому что я знаю этот взгляд. Он появляется только тогда, когда новости совсем плохие. — Кроме одной. Крови Каина. По прогнозам врачей именно она должна запустить процесс восстановления в организме Кая.
Новость одновременно хорошая и очень плохая. Очень.
Нам нужно достать кровь Каина. Но это нереально. Просто невозможно. Он не согласится, даже если я встану перед ним на колени и буду умолять. Не знаю, что будет, если он узнает, что я жива. И скрыла от него ребенка... Не знаю, убьёт ли он меня сразу или будет мучить медленно. Он ненавидит меня, думает, что я обманула его. Сказать ему о ребенке…? Нет. Это слишком опасно. Нас могут убить. Мой малыш будет под угрозой. К тому же… он чудовище, у которого нет сердца.
— А если дать ему то, что он хочет? — смотрю на Аргона умоляюще, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Дать ему возможность перенести могилу?
Но он лишь головой качает, медленно, и это жутко разрушает меня, просто разносит остатки моей надежды в пыль, мелкую, серую, которая оседает на дне души и душит.
— Нет, — голос его жёсткий, непреклонный, и я понимаю, что спорить бесполезно, потому что, когда Аргон говорит таким тоном, он не меняет решения. — Не вариант. Он заподозрит. Он не идиот... он слишком опасен. Я ещё помню, как он перевернул половину верхнего города за несколько часов, как только вышел из больницы, пока не узнал, что тебя похоронили. И даже вспоминать не хочу, что было после этого.
Я напрягаюсь сильнее. Аргон не рассказывал мне, что происходит в верхнем городе. Я знала только про письма, и случайно... Коробка с ними упала мне на голову и засыпала всё в кабинете брата два года назад. Сотни писем рассыпались по кабинету и все с одной подписью. Деза. С тех пор он отсылал их обратно.
— Но что делать тогда? — шепчу и слёзы всё-таки прорываются, текут по щекам и я не могу их остановить. Не могу сдержать то, что рвётся изнутри. — Я... я не знаю. Мне придётся вернуться.