Сегодня ночью он уехал по делам, а я лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и даже пальцами пошевелить толком не могла.
Казалось, он вытянул из меня все силы до последней капли, выжег каждую клетку. Тело ещё помнило его прикосновения, движения, запах, тяжесть.
И при этом он каким-то чудом умудрился подняться, принять душ, одеться и, уехать решать вопросы, о которых даже говорить не стал. Я правда иногда не понимала, откуда в нём столько энергии, как будто внутри у него стояла отдельная батарея, которая не садится никогда.
Захлопнув дверцу духовки и вытерев руки о полотенце, я посмотрела на стол, где лежала аккуратная папка с бумагами, которую он отдал мне ночью, и попросил изучить.
— Мам, а сколо можно есть пилог? — голос Кая вытащил меня из мыслей. — А маложеное с ним можно?
Он не отрывал руки от Карамели, которая лежала у его ног и с видом святой терпеливости позволяла гладить себя по голове, ушам, шее. Доберман терпеливо моргал, но иногда её взгляд соскальзывал на меня, и в этих тёмных глазах читалось: забери от меня этого маленького тирана и, может быть, я когда-нибудь прощу тебя, особенно если дашь тот кусок мяса в миске.
— Уже скоро, — сказала, глядя на таймер духовки, где медленно шли минуты. — Сейчас остынет и можно будет.
Слова Каина о том, что Карамель не причинит вреда ни мне, ни сыну, успокаивали, но всё равно где-то внутри материнский инстинкт шептал, что любая, даже самая добрая собака остаётся хищником, и каждый раз, когда Кай буквально ложился на неё, обнимая за шею, что-то внутри у меня сжималось. Я следила за движением её ушей, за тем, как шевелятся мышцы под шкурой.
— Мороженое в ларе морозильном, в кладовке, — Луи, не поворачиваясь, махнул широким плечом в сторону двери, продолжая мариновать мясо. — Возьми пломбир.
Кай тут же засиял ещё ярче, потому что пломбир с пирогом для него был священным дуэтом. Я пошла в кладовку и, открывая тяжёлую крышку ларя, ощутила, как изнутри бьёт ледяной воздух. Внутри вперемешку лежали пакеты, коробки, какие-то цветные упаковки, и я быстро начала рыться среди них, ища обычный ванильный пломбир, зная, что Кай терпеть не может орехи и шоколадные кусочки в этом вопросе. В любом другом- за милую душу. Но шарлотка только с пломбиром.
Среди бесконечных эскимо, стаканчиков и непонятных брикетов нашёлся нужный. Единственное с вафельной крошкой.
Закрыв ларь и развернувшись, я сделала шаг вперёд и со всего размаха врезалась в чью-то грудь. Твёрдую и горячую как само пламя.
Пальцы судорожно сжали брикет мороженого, чтобы не уронить, но я не успела даже толком вдохнуть, как сильные ладони перехватили меня под бёдра и одним резким движением усадили на край крышки камеры.
Холод от металла прошил сквозь тонкие шорты, полоснул по коже так, что я чуть не зашипела, и в ту же секунду всё это потеряло значение, потому что губы обожгло поцелуем. Резким. Жадным. Таким, от которого мой мир срывался с оси, а тело тут же начинало дрожать и плавиться.
Каин.
Он встал между моих ног так близко, что, воздух между нами просто исчез. Когда одна его рука легла мне на талию, впечатывая в его тело, а вторая скользнула к затылку, перепутав мои волосы и зафиксировав голову, я оказалась зажатой между ледяным металлом под собой и обжигающим жаром спереди. Этот контраст прошёлся по нервам вспышкой. Между бёдер стало резко, почти мучительно жарко и влажно, дыхание сбилось, и вся я превратилась в один сплошной, натянутый нерв.
Его запах ударил прямо в голову, сметая любые попытки собрать мысли в кучу. Мир сузился до вкуса его губ, разжигающих адское пламя по всему нутру. Его мощное тело прижималось ко мне так, будто он пытался стереть границы, чтобы не было «он» и «я», а было только «мы».
Деза целовал жадно. Глубоко. Впиваясь, словно пытался проглотить меня целиком, и от каждой новой секунды поцелуя по телу скользила трепетная дрожь. Соски болезненно напрягались, упираясь в ткань футболки, а внутри поднималась тяжёлая, горячая волна желания, от которой не хотелось ни сопротивляться, ни думать — только тонуть в нём. Тонуть в этом безумии.
— Соскучилась? — Пророкотал прямо в губы, горячее дыхание обожгло кожу, и от низкого тембра по позвоночнику снова пробежала дрожь.
Смысл слов с трудом пробился сквозь вязкую пелену, но, когда пробился, я улыбнулась.
— Да, очень, — выдохнула, скользнув руками по его плечам, чувствуя под ладонями плотные мышцы, эту смертоносную силу, которая могла ломать кости, а сейчас сжимала меня так осторожно, будто я могла рассыпаться от лишнего движения.