— Помнишь тот день, когда ты пришла домой из школы и нашла меня лежащей на полу под елкой? — спрашивает она. Когда я не отвечаю, она продолжает. — Твой папа раньше вернулся домой из командировки. Он был пьян и ударил меня только по одной причине — я годами позволяла ему это делать. Это началось после твоего рождения, но я считала, что мне надо оставаться с ним ради тебя и денег. Своих денег у меня не было, как и квалификации, чтобы устроиться на приличную работу. Я сказала себе, что буду с этим мириться, пока ты не вырастешь и не закончишь школу. Но в тот день он избил меня так сильно — я думала, что умру. Затем он грозился избить и тебя. После этого во мне что-то оборвалось, и я первый раз дала ему сдачи. Этот раз оказался и последним, потому что он был мертв.
Я не в состоянии воспринять ее слова, как будто их слишком много. Они перемешиваются в голове, и я не могу составить из них предложение хоть с каким-то смыслом. Мы склонны приписывать то, что хотим, тем, кого любим. Мы мысленно преобразуем своих любимых, превращая их в людей, которых хотели бы видеть. Но это неправда, этого не может быть. Моя мать не убийца. В ней говорит деменция или наркотики. Но Кэт Джонс — это Кэтрин Келли, это — правда, и я не сомневаюсь, что она здесь, в лесу, прямо сейчас ищет меня.
Я беру маму за обе руки и пытаюсь тащить ее. Но моя мама сильнее, чем кажется, — она упирается в землю ногами в шлепанцах-шмелях.
— Ты не убивала папу, я бы видела тело. Ты все путаешь, — говорю я ей, но она пристально смотрит на меня и не двигается с места.
— Я ударила его по лицу железной подставкой для елки. Я била его, пока он не умер, чтобы он не смог поколотить тебя, как поколотил меня. Я похоронила его в саду. Закопала под огородом, а следующей весной посадила сверху морковь и картофель. Я думала, что, если навсегда останусь жить в нашем доме, все будет в порядке, и его никогда не найдут. Но она, наверное, знает, и если ты собираешься узнать правду, то лучше услышать ее от меня.
В голове роятся эмоции, они разрастаются и принимают новые формы, как жидкая ртуть. Я не хочу ей верить, но, по-моему, верю. Но что бы она ни делала или не сделала много лет назад, нам все равно надо отсюда выбраться.
— Мама, здесь небезопасно, и нам надо домой.
— А что, если она нас там ждет?
— Кто?
— Женщина, которая знает.
Деревья вокруг меня начинают клониться и расплываться. У меня кружится голова, и мне плохо.
— Мама, ты сказала, что у женщины, которая пришла в дом, был жетон. Ты помнишь, что там было написано? Просто постарайся представить себе.
Она зажмуривает глаза, как ребенок, стараясь заглянуть в прошлое, которое, похоже, в настоящем часто ускользает от нее. Затем открывает глаза и шепчет:
— Прийя.
Он
Четверг 01.35
— Прийя, откуда вы знаете, как вскрывать замки? — спрашиваю я.
Она пожимает плечами — я замечаю, что она по-прежнему держит пистолет, — и закрывает за мной тяжелую деревянную дверь.
— Я смотрела видео в сети — это не трудно.
— Вы понимаете, что, строго говоря, ваши действия незаконны, правда?
— Вы хотите найти Анну или нет, сэр?
Я не отвечаю. Я слишком занят осмотром дома, куда мы вошли. Он похож на декорации из фильма ужасов: готическая мебель, древние обои, скрипящие деревянные половицы и огромная причудливая лестница в центре холла. Все покрыто откровенно театральным слоем пыли и паутины. Не считаю себя пугливым, но меня бросает в дрожь.
Я иду вслед за Прийей через холл — мы оба стараемся идти как можно тише — в огромную парадную гостиную. Обстановка выглядит так, словно всё взяли напрокат в Виндзорском замке, а на стене тускло мерцают старинного вида светильники. Бросаю взгляд на фото на каминной полке, но никого не узнаю. Затем опрокидываю набор инструментов для камина, но успеваю подхватить его, не дав ему грохнуться на каменный пол.
— Может быть, нам разделиться? — предлагает Прийя. — Вы идите наверх, а я пока закончу проверять комнаты здесь, внизу.
— Хорошая идея. Возьму это с собой, — отвечаю я и беру металлическую кочергу.
Сказать, что я поднимаюсь по ступенькам с осторожностью, значит ничего не сказать. Если тот, кто убил Зои и остальных, здесь, пусть он меня лучше не видит. Сейчас в доме не слышно ни звука, кроме моего учащенного, затрудненного дыхания. У меня все еще болит грудь в том месте, которым я ударился о руль, но меня беспокоит не только это. За долгие годы я научился доверять собственной интуиции, и все здесь кажется мне подозрительным.