Увидев Анну на больничной койке, я вспомнил рождение нашей дочери. Словно не было всех этих лет, всей боли и всего горя, и мы вернулись назад. Возможно, не к самому началу, но к тому месту, где мы еще не были сломлены.
По правде говоря, хотя у меня вроде бы есть план, на самом деле я не знаю, что будет дальше. Но, может быть, мне и не надо этого знать. Может быть, жизнь уже выработала план для всех нас, и мы только теряемся, когда отходим от него под воздействием страха, боли или большого горя. Смерть Шарлотты сломала нас, в этом нет сомнения. Но иногда можно починить то, что сломалось. Просто нужно время и терпение.
Я выпускаю руку Анны, поскольку нахожусь в замешательстве от происходящего. Она так смотрит на свои пальцы, словно я причинил ей боль, слишком сильно сжимая их. А может, я поступал так всегда? Я не спал несколько дней и не хочу никому делать хуже, чем есть, сказав или сделав что-то не так.
— Мне надо идти, — говорю я. Вид у Анны смущенный. — Часы посещения, помнишь? Я уже нарушаю правила.
Она кивает, но при этом видит меня насквозь. Так было всегда. Анна избегает смотреть мне в глаза, словно боится того, что может в них увидеть. Затем задает последний вопрос. Такой простой и, тем не менее, полный смысла для нас обоих.
— Ты еще придешь?
— Конечно.
Я очень нежно целую ее в лоб и ухожу, не оглядываясь. Мне не надо было придумывать ответ, но это не означает, что он правдив.
Она
Пятница 15.00
Я смотрю, как он уходит, затем вытираю лицо и нажимаю на маленькую красную кнопку рядом с кроватью. К счастью, сестра средних лет приходит ко мне через пару минут, — мне нельзя терять время. У нее стрижка пикси и большие зеленые глаза, которые она так сильно подвела, что подводка немного растеклась. Отмечаю, что она выглядит как минимум на десять лет старше, чем на фото на бейджике.
— Все в порядке? — спрашивает она.
— Мне надо уйти из больницы.
Ее лицо застывает, а мозг играет в догонялки, переваривая мои слова.
— По-моему, это не очень хорошая идея.
Из-за ее покровительственного тона теперь она мне нравится меньше, чем минуту назад.
— Наверное, да, но я собираюсь это сделать. Спасибо вам за все, но мне действительно надо уйти. Мне нужно подписать какие-нибудь бумаги о том, что я ухожу по доброй воле?
Я делаю это не в первый раз, правила мне знакомы. Я не могу находиться в больнице — здесь пахнет смертью и отчаянием, — и меня ждут кое-какие безотлагательные дела.
— Позвольте мне сходить за врачом, — говорит медсестра.
Я жду врача, лежа в постели. Без сомнения, врач попробует убедить меня остаться, но это бессмысленно. Если я что-то решила, никто меня не переубедит, включая меня саму.
Плюс мне действительно не помешало бы выпить.
Как только медсестра скрылась из виду, дотягиваюсь до шкафчика рядом с кроватью и достаю сумку. Знаю, что в ней не осталось спиртного, но я ищу не это.
Мне приятно видеть, что нож, убивший их всех, по-прежнему там.
Мне было важно выглядеть жертвой, чтобы все поверили в мою историю, но факты говорят сами за себя. Я была в лесу в тот вечер, когда умерла Рейчел, я была в школе, когда убили Хелен, я была в доме Зои в день ее убийства, и я была там, где Ричарда забили до смерти. До того, как в Кэт Джонс выстрелили, ее зажало между машиной и деревом — это не входило в первоначальный план, но сделало свое дело. Совпадений не существует, и, тем не менее, они мне все поверили.
Я так убедительно вела себя в больнице, что почти поверила самой себе.
Ложь, которую мы говорим самим себе, всегда представляет наибольшую опасность. Думаю, это инстинкт. Самосохранение — фундаментальная часть нашего ДНК. Мы из породы лжецов и иногда сознательно соединяем точки не в том порядке и притворяемся, что понимаем смысл того, что видим. Мы трансформируем истории наших жизней, подгоняя их под желаемое повествование и преподнося окружающим более симпатичную картину. Честность каждый раз проигрывает менее заурядной лжи, а правду переоценивают. Лучше что-то сочинить, чем довольствоваться тем, что есть.
Мир притворства существует не только для детей. С годами обувь, которую мы носим, разнашивается, а истории, которые мы рассказываем о себе, разрастаются. Когда мы вырастаем из одной, мы придумываем другую.
Я сделала то, что должна была.
Шесть месяцев спустя
Он
Признаюсь, что заботиться о маленьком ребенке в одиночку гораздо тяжелее, чем я когда-либо предполагал, но я справляюсь. Мне так кажется. Почти что. В первые несколько недель я очень сильно полагался на соседей и доброту посторонних людей. Эти люди знали мою племянницу гораздо лучше, чем я, по детскому саду и различным занятиям, на которые ее водила моя сестра. Они оказали огромную помощь, но все равно было трудно. Теперь становится легче, и постепенно дела приходят в норму.