— Джек должен был мне сказать. Почему ты не сказала мне, что происходит? Я могла бы помочь.
— Он был здесь, моя дорогая. Только и всего. — Ей не надо добавлять, что меня здесь не было. — В любом случае, пока ты тут, ты могла бы подняться в свою комнату и посмотреть, что хочешь оставить. Я надеялась, что ты приедешь до того, как я к ней приступлю. Давай, иди наверх, а я закончу готовить чай. Я положу в него капельку свежего меда, как ты любила раньше.
— Не надо, мама.
— Позволь мне сделать это для тебя, больше я ничего не могу.
Я неохотно направляюсь в мою бывшую комнату. Даже узкая лестница завалена мусором, в основном пыльными книгами и старой обувью. Она всегда с трудом выкидывала некогда любимые вещи. Мне на глаза также попадаются подарки, которые я покупала ей на Рождество на протяжении многих лет, — этими вещами она никогда не пользовалась и даже не вынимала их из коробок, среди них мобильный телефон, который, как я подозреваю, она так и не открыла, электрическое одеяло и электрический чайник. Я должна была знать. На лестничной площадке то же самое: полоса препятствий из картонных коробок мешает пройти к спальне в задней части дома. К той, что всегда была моей.
Я не знаю, чего ждать, и дотрагиваюсь до двери с некоторым страхом, но, открыв ее, вижу, что здесь все в точности так, как было, когда я отсюда уехала. Мне тогда было шестнадцать, и время словно остановилось. Я обвожу взглядом темную деревянную мебель, самодельные цветочные занавески и подушки им в тон, полки с книгами и письменный стол в углу, за которым я делала уроки. Под одну ножку до сих пор подложена картонка, чтобы стол не шатался.
В отличие от остальной части дома, покрытой толстым слоем пыли, здесь идеальная чистота. Постельное белье пахнет так, будто его недавно выстирали — хотя я так долго сюда не приезжала, — а мебель не просто без единого пятнышка, но и со свежей полировкой. В воздухе еще чувствуется «Мистер Шин». На туалетном столике вижу знакомые духи, которые я любила в подростковом возрасте, — «Коти Ламант» — и немного прыскаю на запястье. Запах возвращает все назад, и я чуть было не роняю флакон, но потом стираю остатки воспоминаний, которые и так с удовольствием бы забыла.
Снова замечаю какое-то движение снаружи и выглядываю из маленького заднего окна, выходящего на любимый сад моей матери. Насколько я помню, он был разделен на четыре части: лужайку-читальню (как она всегда называла прямоугольничек травы размером не больше кровати), фруктовый сад (состоящий из одного-единственного яблоневого дерева), огород (не очень приглядного вида) и сарайчик. Палисадник может радовать глаз, но сад за домом всегда имел практическое применение.
Моя мать с фанатизмом относится ко всему органическому и после исчезновения отца сама начала выращивать почти всю нашу еду. Она очень верит в подножный корм и часто уходит далеко в лес, точно зная, где найти съедобные грибы, ягоды, семена и крапиву. Она также собирает мед.
Я наблюдаю за тем, как она ковыляет в дальний угол сада и поднимает крышку старого улья. На ней нет ни маски, ни перчаток, и так было всегда, она просто запускает вовнутрь голую руку. В детстве меня это пугало, но потом она научила меня — если доверяешь пчелам, они в ответ будут доверять тебе. Не знаю, правда ли это, но ее никогда не ужалила ни одна пчела. Она поднимает на меня глаза — я смотрю на нее с верхнего этажа — и машет мне. Мне кажется, она в порядке. Может быть, ей не надо принимать таблетки, которые прописал врач и которые призывает ее принимать мой бывший муж. Может быть, проблема как раз в таблетках.
Она возвращается в дом, а я снова рассматриваю мою бывшую комнату. Не все воспоминания, которые она вызывает, мне приятны. Мне в глаза бросается деревянная шкатулка для украшений — подарок отца, его последний подарок. На крышке выгравировано мое имя, он привез ее как сувенир из одной из своих многочисленных командировок.
Я трогаю четыре симметричные буквы, составляющие имя, которое он дал мне, и сильно жму на деревянные выемки до тех пор, пока они не впечатываются в пальцы. Затем поддаюсь какому-то болезненному любопытству и, будучи не в силах устоять, открываю шкатулку. В ней лежит только красно-белый браслет дружбы и фотография пяти девочек пятнадцати лет, одной из которых некогда была я. Кладу фото в карман, надеваю на запястье браслет и затем оставляю все точно так, как было.
И тут мне в голову приходит мысль, которая жалит меня так, что я о ней сожалею: мама всегда содержала мою комнату в порядке на тот случай, если я вернусь домой. Она все еще ждет, и мне немного разбивает сердце осознание того, какую боль ей, наверное, причиняла моя отстраненность.