Прийя ждет меня в школьной приемной, протягивает мне кофе и круассан. Она снова собрала волосы в конский хвост, но ее лицо выглядит по-другому.
— Я не надела очки, — говорит она, словно читая мои мысли.
— Если вы не хотели видеть второй труп так скоро, достаточно было сказать об этом.
— Я прекрасно вижу, спасибо, сэр. Просто решила попробовать походить в контактных линзах.
По-моему, не очень подходящее время для экспериментов, но женщины всегда были для меня загадкой.
— Очень даже ничего, — говорю я, и она улыбается. Моментально сожалею о своих словах — а вдруг простой комплимент женщине-коллеге в наши дни могут счесть за сексуальное домогательство — и беру их обратно. — В смысле, кофе, — добавляю я и делаю глоток.
Улыбка исчезает с лица Прийи, я чувствую себя кретином и пытаюсь перевести разговор на менее личные темы.
— Где вы нашли такой вкусный кофе в это время дня и здесь? — спрашиваю я, поднимая чашку.
— Это из Колумбии.
Я отвечаю ей той же монетой.
— Далеко же вам пришлось за ним идти.
Она снова улыбается.
— Я сварила его для вас дома сегодня утром перед выходом. Я подумала, что вам он должен понадобиться. В машине у меня полный термос, но я знаю, что вы любите пить из бумажных стаканчиков — хотя это немного странно и плохо для окружающей среды — и заказала несколько в Интернете. В смысле, бумажные стаканчики. Я налила его, как только увидела, как вы подъезжаете, чтобы он не остыл.
Я так и знал. Она в меня влюблена. Несмотря на мой средний возраст, я все-таки это понял. Не потому, что что-то может случиться или непременно случится. Я мягко откажу ей, когда придет время. Пробую круассан — вкусно — и решаю не спрашивать, где она его взяла — возможно, испекла сама или заказала из Франции.
Звонит телефон, на дисплее — имя моего босса, но я отвечаю не сразу, как должен был бы.
— Доброе утро, сэр.
Поцелуй в задницу всегда оставляет неприятный вкус на губах.
Я слушаю, как этот скользкий тип говорит мне все, что думает, о моих ошибках в расследовании, и так часто прикусываю язык, что удивляюсь, как еще не прокусил его. Он никогда бы не сказал мне это в лицо. Во-первых, сомневаюсь, что ради этого он сумел бы найти выход из своего кабинета, плюс в жизни ему трудно смотреть на меня сверху вниз: я значительно выше. Этот человек страдает как задержкой роста, так и развития, но я жду, пока он не скажет все, что хочет сказать, а затем говорю ему то, что он хочет услышать. Я считаю это самым лучшим способом сбросить руководство с хвоста.
— Да, сэр. Конечно, — говорю я, обещая держать его в курсе, а потом вешаю трубку.
У Прийи разочарованный вид.
— Что? — спрашиваю я.
Она пожимает плечами, но не отвечает. Ее глаза осуждают меня, хотя она ничего не говорит. Наверное, услышала слова шефа:
— Это самый главный провал Главной группы по расследованию тяжких преступлений под вашим руководством.
Лично я и вся наша группа вчера отработали по восемнадцать часов. Люди почти не спали, но его слова меня все же укололи. По какой-то причине в некотором смысле мне кажется, словно все произошло по моей вине.
— Пойдемте? — спрашиваю я Прийю.
— Да, сэр, — откликается она, возвращаясь в свое обычное энергичное состояние. Когда она в таком виде, мне с ней гораздо более комфортно.
Прийя ведет меня через лабиринт коридоров. Я не обращаю внимания на цветные постеры на стенах, сосредоточившись на ее туфлях со шнурками, скрипящих по отполированному полу. Черные башмаки — которые до странного напоминают мне школьную обувь — сегодня гораздо чище, чем были вчера в грязном лесу, настолько чище, что я не могу отделаться от мысли, что это совершенно новая пара. Ее конский хвост, как всегда, покачивается из стороны в сторону, — волосяной маятник, ведущий обратный отсчет по мере того, как мы приближаемся к жертве номер два. Не сомневаюсь, что убийства взаимосвязаны.
Всю дорогу я на несколько шагов отстаю от Прийи, делая вид, что иду за ней, но мне на удивление знакомо это здание. Родители все время таскали меня сюда смотреть на игру сестры в школьных спектаклях. Зои никогда не была среди лучших в классе по успеваемости — слишком много конкуренции в такой школе, как эта, — но она была потрясающей актрисой. И остается ею.