Щеки Кэтрин зарделись, когда она пожала Рейчел руку, и ее банка с колой опрокинулась. Хелен — всегда умная и практичная — моментально достала бумажные носовые платки и вытерла стол, словно знала, что это должно случиться.
— Пожалуйста, извини меня, — произнесла Рейчел. — Я такая неловкая. Вот, возьми мою колу. Она полная, я к ней еще не притрагивалась.
— Все в порядке, я не очень хочу пить, — ответила Кэтрин, покраснев еще больше, чем раньше, так что ее лицо и банка стали почти одного цвета.
— Не может быть, я настаиваю.
Рейчел протянула напиток через стол, и разговор продолжился.
Я не могла оторвать глаз от листка бумаги, читая записку и размышляя, как правильно поступить:
Я напи́сала в банку Кэтрин. Если скажешь ей до того, как она выпьет, завтра за ланчем будешь сидеть одна.
Конечно, я уже знала, как поступить правильно, но так ничего и не сделала, а просто сидела и смотрела на тарелку с едой, которая в меня больше не лезла.
Через пять мучительных минут после того, как она села с нами, Кэтрин взяла напиток. Рейчел удалось сохранить невозмутимое лицо, но вид у Хелен был восторженный, а Зои уже хихикала. Мне хотелось, чтобы она только пригубила, но девочка откинула голову назад, сделала несколько глотков и только тогда поняла: что-то не так.
— Ты только что выпила мою мочу! — произнесла Рейчел, широкая улыбка снова озарила ее лицо.
Все засмеялись, и новость о том, что случилось, вскоре стала распространяться от одного столика к другому, пока чуть ли не вся школа начала показывать пальцем на Кэтрин Келли и смеяться над ней.
Она не сказала ни слова.
А просто пристально посмотрела на меня.
Затем встала и вышла из столовой, не забрав свой поднос и не оглядываясь назад.
Он
Среда 07.45
— Я хочу, чтобы вы пошли со мной.
Анна и Прийя обе смотрят в мою сторону, но я обращаюсь к своей бывшей жене.
— Скажите, пожалуйста, она здесь ни к чему не притрагивалась? — спрашиваю я Прийю, у которой на удивление застенчивый вид.
— Только к телефону.
Я закрываю глаза. По-моему, я знал, что она собиралась сказать до того, как она это произнесла. Это была моя идея попросить Анну подождать в кабинете школьного секретаря, так что винить больше некого. Я поворачиваюсь к ней, желая увидеть реакцию.
— Звонок на твой мобильный — якобы с информацией о последнем убийстве — был сделан со стационарного телефона в этой комнате.
Анна пристально смотрит на старомодный аппарат.
— Но ты же можешь посыпать его порошком и взять опечатки пальцев? Или что ты там делаешь?
— Думаю, мы обнаружим только твои отпечатки, и у нас нет никакой возможности узнать, были ли они здесь раньше или появились только сегодня утром.
— Конечно, мои отпечатки пальцев появились на этом телефоне только сейчас, как они могли появиться раньше?
Прийя выступает вперед.
— Сэр, извините, я…
— Ты что, предполагаешь, что я позвонила сама себе и дала наводку? — перебивает ее Анна.
— Я еще ничего не предполагаю, но по-прежнему собираю улики. Пожалуйста, пойдем сейчас со мной. Прийя, вы оставайтесь здесь и ждите группу. Проследите, чтобы они проверили каждый угол и каждую щель в этом кабинете. Тот, кто убил Хелен Вэнг, был здесь.
Я держу дверь для Анны — я же все-таки джентльмен, — а в ответ, проходя мимо, она одаривает меня одним из своих неодобрительных взглядов. За последние несколько месяцев нашего супружества я к ним привык. Сначала мы молча идем по школьным коридорам, но ей не надо ничего говорить, поскольку я и так знаю, что она кипит от злости. У мужей и жен вырабатывается собственный молчаливый язык. Они не забывают, как на нем говорить, — даже если разводятся — и бегло считывают выражения лиц друг друга, жесты и непроизнесенные слова.
— Куда мы сейчас идем? — наконец спрашивает она.
— Вывожу тебя из помещения.
— Я все равно буду освещать эту историю.
— Как хочешь.
— Ты считаешь, что я не должна?
— С каких это пор тебя беспокоит мое мнение?
Она останавливается, но я больше не хочу продолжения. Я так устал спорить по любому поводу, кроме того, что нас сломало, хотя именно это мы должны были как следует обсудить, чего так и не произошло.
— Ты мне веришь, так? — спрашивает она.
Тридцатишестилетняя женщина, стоящая передо мной, превращается в застенчивого и испуганного подростка, которого я знал двадцать лет назад. В тихую девочку, с которой моя сестра и Рейчел Хопкинс дружили по неизвестным и непонятным мне причинам. Она была совсем другой. Тогда девочки были для меня даже большей тайной, чем сейчас для меня являются женщины.