Глава 9. Тебе же понравилось...
Я стою на пороге, снимаю кеды и понимаю, что сил у меня — ноль.
Лера уже здесь, сканирует меня, словно рентген, сдвинув брови.
— Даша, что за трэш с тобой приключился? — Она щурится, как кошка на лампу. — Это вообще не похоже на простуду.
— Просто измоталась, — отмахиваюсь. — Столько работы было.
— Можешь хоть мне не врать? — Лера делает шаг ближе, в её голосе появляется упрямство. — Что-то с Лёшей, да?
— Лера, не начинай…
Я поджимаю губы, стараясь не сорваться на крик.
— Я не «начинаю», я переживаю! Выглядишь как призрак, худая, бледная, глаза — как блюдца. Что случилось?
— Оставь меня в покое, — выдыхаю сдавленно и рвано.
— Даш…
— Оставь меня в покое! Я не хочу сейчас разговаривать! Я не хочу ничего говорить! — Голос всё же срывается, режет воздух тонко и зло, будто я разбила стекло.
Лера раздражённо фыркает и, поджав губы, уходит на кухню.
Мы живём в микромире: одна крохотная комната-спальня, такая же кухонька, отделённая дверью, и ванная. И никуда особо не деться друг от друга.
Я слышу, как захлопывается хлипкая, почти картонная дверь на кухню. Как глухо срабатывает защёлка.
— Это долбанная компания! — кричу Лере вслед, хотя понимаю, что она здесь вообще ни при чём. — Это зло! Они все монстры! Я завтра уволюсь!
— Больная, — лениво отзывается Лера из-за двери.
Меня обдаёт стыдом. И злостью. На неё, на себя, на весь этот несправедливый мир — желчь подступает комом к горлу. Она ведь не виновата. Никто не виноват.
Кроме него. Одного лишь него.
Я в отчаянии бреду в ванную. Хочется скрыться от всего мира.
Включаю воду.
Старый кран кашляет, и тут же из носика валит кипяток.
Сдираю с себя одежду и сбрасываю на пол.
Прежде чем залезть под почти нестерпимо горячую струю, затыкаю слив резиновой пробкой.
Хочется утонуть. Или раствориться в этой воде, растаять, исчезнуть без следа.
Забираюсь в обжигающую ванну, обнимаю колени и утыкаюсь в них лбом.
Губы дрожат.
И тут меня прорывает. Беззвучно сначала, потом вслух — рыдания вырываются наружу, громкие, неуклюжие, выбивающие из лёгких воздух.
Сквозь шум воды и всхлипы слышу, как на бортике вибрирует телефон.
Сообщение…
Смахиваю слёзы тыльной стороной ладони и тянусь к телефону.
Экран слепит. «Неизвестный номер».
Открываю.
«Тебе же понравилось, чего психуешь?»
Место сердца в груди пустеет. В горле — комок, на языке — терпкий вкус железа.
А следом прилетает видео.
«Нет, нет, нет…» — шепчу я, и весь мир сужается до размеров вспышки на экране.
Я вижу… себя.
Абсолютно голую.
Моё тело, выгибающееся в конвульсиях на чёрных шелковых простынях.
Это чертовски болезненно-красивый вид.
Бледная кожа, будто призрачная, на этом роскошном и траурном полотне.
Камера скользит по моему раскрасневшемуся лицу. Крупный план. Полузакрытые глаза, мокрые распухшие губы, из которых вырываются хриплые стоны.
Его длинные сильные пальцы впиваются в моё хрупкое горло, сжимают грубо, властно.
Потом… Его рука на моей груди.
Не ласка, не страсть.
Власть и сила.
Он стискивает, оттягивает крохотный розовый сосок, выкручивает его. Воздух обжигает горло, и я слышу собственный сбивчивый шёпот: «Да… Пожалуйста…Ещё…».
Прикосновения уверенные и сильные, словно Арсений изучал моё тело годами.
Объектив опускается ниже.
Арсений, помогая себе рукой, с усилием надавливает, прижимается крупной влажной головкой к моей промежности и врывается.
Жестоко. Грубо. Не давая привыкнуть к себе.
Большой толстый член с выступающей пульсирующей веной вколачивается в меня с бешенным ритмом.
Он входит в меня так напористо и энергично, что воздух выталкивается из моих лёгких резкими, короткими выдохами в такт его сильным размашистым толчкам.
Каждое движение — глубинное, властное, заполняющее тело до предела.
До самого конца…
Каждый толчок заставляет мою тонкую, опасно ломкую на вид фигурку непроизвольно вздрагивать, а на совершенно плоском животе возникает низкая, чуть заметная волна — отзвук того, что происходит глубоко внутри.
Это зрелище одновременно шокирующее, давящее и завораживающее.
Под кожей и мышцами моего живота можно проследить сам его размер, ту полноту, с которой он завладевает мной, когда погружается вглубь, не оставляя места ни для чего, кроме нашего грубого, всепоглощающего соединения.
Его пальцы впиваются в бёдра, сильнее разводя ноги.
Я уже не шепчу — я кричу.
Кричу, срывая горло.
Громко, безумно, не сдерживаясь.
А на фоне — его хриплое, тяжёлое дыхание хищника.