В любом случае то, что краем глаза мне всё-таки удалось разглядеть виновного, ему знать совсем необязательно.
— Прости, замёрзла? — стягивает с плеч пальто, укутывает в него мое продрогшее тело. — И не ходи в этой ебаной жилетке, куплю тебе нормальную куртку, пойдем.
Он аккуратно и в то же время властно, тянет меня за собой, я послушно поддаюсь.
В машине Артем включает обогреватель, меня накрывает волнами приятного тепла, тело наконец-то расслабляется и начинает клонить в сон.
Он продолжает говорить, но я не слушаю. Устраиваюсь поудобнее, кладу голову на холодное стекло и хочу отключиться, отдаться в такое необходимое забытье.
Но что-то на краю сознания не дает этого сделать.
Я смотрю в окно — мимо проплывают недавно еще украшенные золотисто-оранжевыми листьями, пышущие жизнью, а нынче практически голые, деревья.
И внутри щелкает.
— Куда мы едем?
— Я же сказал. — делает настолько большую паузу, что мои нервы успевают натянуться подобно тонкой струне. — В больницу.
— Зачем? — спрашиваю, хотя ответ очевиден.
Артем одаривает меня коротким вопросительно-насмешливым взглядом и возвращается к дороге.
На короткий миг в салоне становится тихо.
— Послушай, я сама вытащу осколок, правда, это ерунда, я хочу...
— Ты устала. — говорит твердо, с нотками стали. — Тебе нужно поспать.
— Артем!
— Артем, пожалуйста! — пытаюсь быть мягкой, голос звучит умоляюще, но Воронов никак не реагирует.
Видимо, пришла твоя очередь игнорировать.
Но я не собираюсь отступать.
Не в этот раз.
И я делаю то, о чем впоследствии буду думать еще очень долго — прокручивать в голове, винить себя и находить в этом нечто предзнаменовательное, противоречаще правильное, словно сама судьба — дергаю руль влево, к лесополосе.
Воронов хлестко матерится, сбрасывает мою руку, и выкручивает его в противоположную сторону.
Слишком резко.
Автомобиль выносит на встречную полосу.
Свет фар ослепляет. Клаксон, мчащейся на нас машины, оглушает.
Я чувствую животный страх, а после нас закручивает в пучину где царствует лишь боль и тьма.
20 Глава
Первое, что чувствую — раздирающий ноздри запах спирта — и едва уловимой химии, хлорки, дезрастворов.
— Ну-с, проснулась, спящая красавица? — не без ехидства интересуется кто-то.
Действительность вырисовывается частями, словно мазки незадачливого художника, затеявшего сотворить шедевр.
Я упираюсь взглядом в гладкий подвесной потолок. Белая сверкающая чистота.
Становится до тошнотворных пятен в глазах невыносимо смотреть на него.
— Деточка, открой глаза. Я по показателям вижу, что ты вышла из мира духовного, и пребываешь с нами, в бренном материальном. — голос смутно знакомый.
Где же я его слышала?
Память участливо показывает последние события, точно запечатлённые на фотоаппарат снимки. Не мои. Чужие.
Артем, закрывающий меня собой.
Я, прижатая к сиденью весом его тела, вся в крови. Его крови.
Во рту металлический привкус, едва уловимый запах бензина, я пытаюсь открыть дверцу автомобиля.
Не могу. Нет сил. Слишком больно.
Глубоко дышу, грудную клетку простреливает, не обращаю на это внимания — А что если мы сгорим?
Пробую ещё раз. Рука соскальзывает. Кто-то жалобно стонет. С запозданием понимаю, что это я.
Голова раскалывается, словно по ней методически бьют кувалдой. Сознание медленно уплывает, но мысль о пожаре не дает отключиться.
Нужно вытолкнуть Артема. Хотя бы его.
Не знаю сколько вожусь, прежде чем ручка автомобиля поддается, дверца приоткрывается, впуская глоток свежего воздуха.
Точно нет. Не смогу. Не сдвину его.
Тяжелый будто скала.
Незнакомые голоса доносятся откуда-то издалека. Веки слипаются. Я вязну в непроглядной черноте.
Распахиваю глаза и словно подлетаю на постели. Шум в ушах, сердце заходится как сумасшедшее.
— Тс-с-с, все хорошо. — врач — тот самый, знакомый Воронова, который лечил меня — ободряюще поглаживает по руке и это навевает приятные воспоминания из детства, когда папа ещё был жив. — Ты в безопасности, Дана Астахова. Все закончилось, успокаивайся-ка, идет? Вот, попей воды.
Я осторожно приподнимаюсь на локтях, беру протянутый стакан. На это уходит много времени. Чувствую себя, как побитая собака.
— Видится мне, встречаемся мы слишком уж часто, не находишь? Распрощавшись вчера поутуру, какого же было мое удивление, когда ребята вечером того же дня привезли вас на своей желтенькой карете, — говорит бодро, даже слишком. — Правда, вряд ли помнишь, вчера, деточка, ты была несколько, — врач щёлкает пальцем у виска и улыбается. — Невменяема.