- Вот она, - шептал Демис, - я её чувствую. Тугая, как струна. Тебе больно, Кристина? Больно, я знаю. Ольшанский соврал мне, не было ничего. И если не будет в ближайшее время, то я выполню все свои угрозы. У вас скоро командировка? Действуй сама, если он брезгует. Хоть под наркозом, хоть после двух бутылок виски, но у вас должен быть секс. Ты поняла меня? Кивни.
Я качнула головой, чувствуя, что меня дрожью колотит. Демис убрал руку, но не отпустил меня. Все так же прижимал к себе и вдруг начал гладить по бедру, по груди через платье, по голым ягодицам.
- Дурак Ольшанский, - тяжело выдохнул грек, - такое тело, кожа бархатная, попка обалденная. Что ему еще надо, ты понимаешь? Вот и я не понимаю. Сам бы трахнул, но месть дороже. Одевайся и проваливай, Кристина Олеговна. Помни, что времени у тебя до конца командировки. Вернешься из неё девственницей, будет плохо.
Он отпустил меня. Просто толкнул от себя, и я упала на сидение. Дрожь никак не проходила, лицо вымокло от слез. Я бы открыла дверь и вывалилась на асфальт, лишь бы сбежать, но трусы болтались возле колен, нельзя так.
- Сними их, - безразлично сказал Адамиди. – И езжай так. Я подарю тебе новые. Эти испортились.
«Да пошел ты», - хотела сказать я, но просто стянула с ног рванье и затолкала его в сумочку. Теперь, наконец, можно было открыть дверь и выйти на улицу. В жару душного столичного лета с красным лицом и размазанной косметикой. Поездка на работу откладывалась. Я пошла домой, чтобы хоть как-то привести себя в порядок.
7.3.
В ванну пришлось залезть целиком. Я насквозь пропиталась вонью кожаного салона и запахом грека. Голос Адамиди эхом звенел в ушах, заедая, как пластинка, на отельных фразах: «Сам бы трахнул. Эти испортились. Вернешься девственницей». В командировку вообще ехать не хотелось. Косметику я стерла, а краснота с глаз и носа не приходила. Еще и губы кривились в унылой гримасе, и я никак не могла заставить себя улыбнуться.
Ольшанский с его наблюдательностью обязательно заметит. Засыплет вопросами, что случилось и не успокоится, пока не услышит правду. Совсем, как Демис. В этом плане они друг друга стоили. Два хищника, раздирающих меня, как добычу на части. Одного интересовало только тело, другого только голова. И оба трясли контрактом, предлагали сделки и ставили ультиматумы.
Как я должна соблазнить Ольшанского? Голой перед ним ходить? Он ясно дал понять, что близости между нами не будет. И тут я в лучших традициях женской логики вдруг сама начну глазки строить. «Сергей Геннадьевич, ну, давайте, я не против». Я против. Ничего не изменилось. И после того, что было в машине с Адамиди, желания стало еще меньше. Мне казалось, что если Ольшанский хотя бы обнимет, я буду кричать и биться в истерике. Невыносима сама мысль, что обойдется со мной так же, как Демис. И еще. Если мне от пальцев грека было так больно, то как я переживу настоящую близость?
«Задубела за двадцать пять лет. Тугая, как струна. Ольшанский-то, оказывается садист».
От насмешек все внутри сжималось. Адамиди снова унижал меня и втаптывал в грязь. Конечно, шлюха другого отношения не заслуживает. «Сам бы трахнул». Почему остановился? Месть дороже? А ведь Сергей ко мне относился в десятки раз лучше. За что Демис постоянно пытался его очернить?
Сознание раскалывалось на части. Я легко назначила героя и злодея в этой истории, но пока все, что говорил Демис, его враг подтверждал. Карточный долг, месть, отношение к девушкам из «Эвиты». Он потребовал девственницу, которой не могло быть в устоявшейся базе кандидаток, и даже с ней отказывался спать. Почему? У него настолько ярое предубеждение против проституток, что это стало психическим отклонением? Ну, вроде как легче с другим мужчиной переспать, чем прикоснуться к настолько грязной женщине? Что у него случилось с Агатой? Он назвал её шлюхой, она оскорбилась и ушла в секту, бросив дочерей? Бред. Но даже если так, и у Агаты у самой психическое отклонение, то чем её брату поможет секс Ольшанского с другой проституткой? Сестра успокоится, что не одна она такая и вернется домой? Ну, нет же. Господи, что я несу?
Третья по счету блузка полетела на диван. Платье после Адамиди я бросила в стирку и теперь не могла снова одеться. Ничего не нравилось, я выглядела отвратительно. Настолько жалко и нелепо, что хотелось снова разрыдаться.
Ольшанский даже не собирался защищать меня от Демиса. Он сам так сильно боялся грека, что постоянно шел у него на поводу. Если я признаюсь, что Адамиди поставил ультиматум, Сергей вздохнет и поведет меня в спальню гостиничного номера. Сделать то, что от него потребовали. Достаточно одного раза, чтобы избавить меня от девственной плевы, а потом спокойно врать дальше, что контракт исполняется. Но эта дорога ведет в тупик. Шантажисты быстро входят во вкус и никогда не останавливаются. Будут новые ультиматумы.