Я не спеша расстегиваю рубашку, а она, не стесняясь, следит за каждым моим движением. Когда с пуговицами покончено, снимаю рубашку и передаю ей.
— Я пойду приму душ, если ты не возражаешь. А то я весь липкий.
— Конечно, только я сначала рубашку поставлю стираться.
— Только рубашку? А как же твое платье?
— Оно подождет.
— А что так? Брезгуешь? Не хочешь даже, чтобы наша одежда покувыркалась в одной машинке? Это очень странно и абсолютно не разумно.
Это возымело должный эффект.
— Хорошо, — сказала она. — Можешь отвернуться?
— Господи, да я уже видел тебя голой! К тому же ты сама только что пожирала меня глазами.
— Бэлл!
— Ладно-ладно, просто это глупо, — неужели она и в постели такая закрытая?
— И не подглядывай!
— Можешь мне глаза завязать для верности.
— Я переоденусь в ванной.
Она зашагала в направлении к ванной, но я перехватил ее.
— Вэнсон, да не буду я подглядывать, переодевайся уже!
Как бы ни хотелось увидеть изгибы ее обнаженного тела, я решил сдержать слово и, отвернувшись, чтобы избежать соблазна, закрыл глаза. Буквально пару секунд спустя она уже расхаживала в этой отвратительной тряпке, единственным достоинством которой была ее длинна.
— Ладно, сейчас я все закину и можешь идти в душ.
— Слушаюсь, мэм!
— Бэлл, хватит паясничать! — и она уходит в ванную, захватив мою рубашку и свое платье, суетиться там, нажимает кнопочки на стиральной машинке и наши вещи начинают медленно кружиться, словно в танце. — Все, можешь идти.
— Отлично! Спинку мне не потрешь? — она закатывает глаза и швыряет в меня полотенцем.
Я снова здесь. Раздеваюсь и залезаю в ванну, включаю воду и беру ее гель для душа. Опять эта проклятая ваниль! В прошлый раз мне кажется, я целый день еще пах как долбаный кекс. Надо завести себе карманный гель для душа. Наспех намыливаюсь и тщательно смываюсь, будто если я проделаю это максимально быстро, эта ваниль не успеет впитаться в мою кожу.
Когда я выхожу из ванной, то застаю ее в полутьме, сидящей на кровати скрестив ноги. Волосы все еще собраны вверху, а косметики как не бывало.
— Должен признать, что этот боевой раскрас тебе абсолютно ни к чему. Так тебе намного лучше.
— Ты мне льстишь.
— И не думал. Ты очень красивая и без всей этой косметики, можешь мне поверить.
На удивление она ничего не ответила, просто встала и направилась в ванную.
Под шум воды я пытаюсь устроиться в ее кровати. На кого вообще она рассчитана? Короткая, узкая и матрас ужасно неудобный. Во всей этой истории радует только одно — я проведу ночь с ней. Да, это уже не первая наша ночь вместе, но на этот раз все по-другому — мы практически трезвые.
Не знаю, сколько времени Вероника провела в ванной, но она определенно не спешила забраться ко мне в постель и я задремал, так и не дождавшись ее. Вдруг матрас слегка прогнулся и мои легкие заполнил аромат ванили. Почему-то на нее коже эта ваниль кажется уже не такой отвратительной.
Она легла на свой край кровати, максимально, насколько это позволяло пространство, отодвинувшись от меня. Ну уж нет, так не пойдет! Я повернулся на бок, сгреб ее в охапку и притянул к себе, уткнувшись носом в ее шею.
— Ммм... Ты так сладко пахнешь, — прошептал я, покрывая поцелуями ее шею.
— Я думала, ты спишь.
— Как я мог уснуть, не поцеловав тебя на ночь?
Я покрываю легкими поцелуями ее кожу, скользя губами от мочки уха вниз по изгибу шеи к хрупкому плечику. Ее кожа словно шелк, она манит меня, притягивает будто магнитом. Кажется, я готов часами дюйм за дюймом покрывать поцелуями эту кожу. Но она, похоже, не разделяет этого моего стремления. Повернувшись ко мне лицом, она выставила свои ладони вперед и уперлась ими в мою грудь.
— Помнится, ты обещал вести себя хорошо?
— А разве я плохо себя веду? — сказал я и вновь попытался притянуть ее к себе, но она продолжала упираться. С ней всегда так не просто!
— Майк!
— Вот черт! Похоже, я влип.
— В каком смысле? — она приподнялась на локте и уставилась на меня удивленным взглядом.
— Это твое "Майк"... Количество раз, когда ты называла меня по имени, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Она рассмеялась.
— Ты и сам все время зовешь меня "Вэнсон".
— Неправда, малышка, — сказал я, намеренно выделяя слово "малышка".
— Точно, это еще хуже.
— А "малышка" чем тебе не угодила?
— Это шовинистическое, уничижительное, покровительственное обращение! — практически прокричала она. Не знал, что это ее так задевает.