Сжимаю кулаки. Что эти твари сделали с моей мамочкой? Она была такой хрупкой, такой слабой, конечно, разве она могла противостоять верзиле вроде Никиты Семёнова и его деток.
Кстати, о детках. В гостиную – в буквальном смысле – выкатывается Тимофей. Этот кусок жира уже не может передвигаться сам. Ездит на специальном кресле. Завидев брата, Людка расплывается в улыбке.
– Тим, – радостно говорит она, – смотри, кто к нам пришёл! – стреляет в мою сторону глазами. – Помнишь, Феню?
Тот кивает, пуская слюни.
– Помнишь, что ты хотел с ней сделать? – она повторяет то похабное движение, которое демонстрировал Тимофей, когда я появилась в этом доме.
Когда ты вырастишь, мой сын трахнет тебя.
Тогда я не понимала, что это значит. Сейчас – понимаю и в панике оглядываюсь, высматривая пути отступления.
Но стоит мне сделать шаг, как Людка ставит подножку, и я лечу прямо под колёса кресла её брата.
– Куда собралась? – говорит она, буквально наседая на меня. – Веселье только началось! Слышала, у тебя сегодня день рождения. А у Тима есть для тебя леденец! Да, братишка?
Тот кивает и тянется к ширинке, едва находя её под нависшим пузом…
– Сейчас ты, сучка, отсосёшь моему брату! – зло рычит Людка, скручивая меня. Такое впечатление, что все эти годы она качалась – такая сильная. Я не могу вырваться.
Она давит мне на шею, тычет лицом в вонючий пах своего брата.
К горлу подкатывает тошнота, рвусь, брыкаюсь, но она куда сильнее. Ещё и этот дебил слюнявый хватает меня за волосы и тянет на себя, пока я не упираюсь губами в вялый жалкий отросток…
– Ну, давай! – Людка больно жмёт шею, Тим дёргает за волосы.
У меня всё немеет от отвращения, ужаса и боли. Отчаяние парализует.
Меня никто не спасёт… Никто не спасёт…
Но за секунду до того, как моё сознание готово сверзиться в спасительную тьму, звучит холодный голос:
– Немедленно отпустите её!
Людка отскакивает, как ошпаренная. Её менее сообразительный брат всё ещё продолжает держать меня за волосы. Но мне удаётся вывернуться и отползти.
И тогда я вижу его.
Моего принца.
Иллариона.
Такого же совершенного, как и пять лет назад.
Снова явившегося подарком судьбы прямиком на мой день рождения…
– 5 –
Как мерзко осознавать, что тот, кем полнится твоё сердце, застаёт тебя в таком положении. На меня словно выливают ведро помоев, буквально ощущаю, как стекает вонючая жижа…
Людка внезапно подчиняется, отпускает меня. А её брат продолжает пускать слюни и совершать непристойные движения жирным тазом.
Старшилов приближается, протягивает руку. Когда наши пальцы соприкасаются, меня будто обжигает. Не знаю, как хватает сил подняться. И наглости бросить на него взгляд. Налюбоваться. Последний раз…
Наверняка, я сейчас пала ниже некуда в его глазах.
Мимолётного взгляда хватает, чтобы задохнуться. Я и забыла уже, как сильно нужно вскидывать голову, чтобы встретиться с сине-фиалковыми глазами. Он изменился – как говорится, возмужал, заматерел. Взгляд подёрнулся корочкой льда – толстой и непроницаемой. От этого жутко. Вряд ли этот Илларион стал бы сочинять мелодии для глупой маленькой девчонки. Вряд ли играл бы с ней в четыре руки…
Все эти мысли вихрем проносятся в голове прежде, чем приходит главная: что он делает здесь? Может ли его присутствие означать…
– Феодосия Павловна, сейчас подъедет машина, садитесь в неё и ждите меня. Нам нужно поговорить.
Киваю на автомате, соображая, что это меня так вежливо выпроваживают. Не спорю, бреду к двери. После всего, что случилось, у меня в голове звон, пустота и потеря способности к анализу.
Где-то я читала, что день рождения – это наиболее тяжёлый период для любого человека. Он в такое время максимально уязвим, как истинный новорождённый.
Вот и я сейчас такая. Мало что понимаю. Кое-как добираюсь до ворот, где уже стоит огромная чёрная машина. В ней что-то хищное и опасное. Однако, завидев меня, водитель выбирается и вежливо распахивает передо мной дверь на заднее сидение. Забираюсь без вопросов. Сажусь, зажимаю ладони между колен и уставляюсь в одну точку.
Наверное, я пугаю водителя. Этого верзилу с очень недобрым лицом и страшным шрамом через щёку. Я – его. Он нервно барабанит пальцами по рулю и зачем-то говорит:
– Илларион Валерьевич велел ждать…
Киваю. У меня нет сил на слова.
Илларион появляется вскоре, садится рядом со мной, обдавая запахом сандала и морозной свежести – своего одеколона – и рождая в душе смутное волнение непонятного толка…
– Полагаю, – переходит к сути без обиняков, – у вас много вопросов. И главный из них: что я делаю в доме Семёновых?